"Сарабанда сломленной души"

Иногда плата за веру состоит в том, Что она подвергается испытаниям снова и снова. Я продолжаю сравнивать твое прошлое с моим будущим. Может быть, это твоя рана, но это мои швы. "Fall Out Boy - Immortals."       Каждую ночь все повторяется заново, как на заведенной пластинке — снова и снова, пока голова не закружится от переполняющих эмоций, а из горла не вырывается протяжный, наполненный болью, вопль. От заката и до рассвета, а потом время ожиданий, мыслей, тщетных попыток как-то скрыть следы прошлой ночи — темные круги под глазами, укутанная шарфом шея, хриплый от постоянных стонов голос.       И можно было бы закончить, но он не хочет. Он не может.       Не хочет — любит ведь, а иначе почему бы стал терпеть?       Не может — если уйдет, то убьет его таким поступком.       Слишком хорошо он понимает его чувства, слишком ярко представляет силуэт разбитого сердца, слишком близко принимает его боль. Но разве можно поступить иначе, если воздух становится ядовитым паром, когда его нет рядом?       И вновь наступает ночь. В ней в очередной раз смешается все: и боль, и страсть, и молчаливая любовь, и тихий стон отчаяния. Ведь как бы он ни старался, но из разбитых кусочков целого уже не сделать. Склеить? Разлетится при одном неосторожном движении. Нет, не исцелить раны в душе, нанесенные острыми когтями ревности и обиды.       И каждую ночь все повторяется заново — круг за кругом, в замкнутом пространстве. Ночь за ночью, пока не сломаются крылья у ангела-хранителя. Пока они не станцуют финальный танец в искрящихся отблесках огня у ног.

***

      Сегодня Антон был зол с самого утра, которое началось просто чудовищно: холодная вода в душе, пролитый кофе на новые светлые брюки, и в заключение — он опоздал на банкет к друзьям, которые чуть не сожрали его за несколько минут.       — Минут? Минут?! — кипятился Женька, брызгая ядовитой слюной. — Да тебя ждали два часа!       — Ну, прости, Жень! — состроил милые глазки Шипулин и вытащил из небольшого пакета красивую коробочку, украшенную белой лентой. — Вот, не ругайся на меня! С днем рождения, дорогой!       — Аааа! — закричал на весь ресторан довольный Женька, принимая коробку из рук Антона, тут же позабыв, что хотел поругать того как следует.       — Что там? — к ним подошли и остальные товарищи, которые до этого сидели за столом.       — Ого! Да это же коньяк «L’Art de Martell»! — воскликнул пораженный Эмиль, который тоже был здесь, приглашенный Женей в целях «получше узнать своих врагов», как выразился Гараничев.       Само собой, все это было сказано в шутку. Сборные в этом году нехило сдружились, постоянно слоняясь где-то вместе, когда были перерывы между тренировками и гонками. Особенно частыми гостями у россиян были братья Бё, Свендсен, Беатрикс и братья Фуркады. Еще к ним любил заглядывать Яков Фак, но у него тренер — просто зверь, гоняет почем зря. Однако бывают моменты, когда ему удается вырваться из-под бдительного ока и затусить с друзьями. Вот как сегодня, например.       У Жени был день рождения, который все решили отпраздновать в местном ресторане. 13 февраля, да еще и пятница — Гараничеву не особо повезло в этом году, но он держался молодцом. В Холменколлене было особо не разгуляться, но российские спортсмены нашли неплохой ресторанчик, где и заказали столик на десять человек.       Все уже собрались, рассевшись за большим круглым столом, накрытым всякими угощениями — выпивкой и закуской. Последняя была приготовлена специально для русских. Эмиль очень долго объяснял на кухне, что конкретно тем нужно сделать — в роли дегустатора выступал лично именинник.       — Смотри! — гордо указал на «поляну» Гараничев. — Круто, да?       — Ого! — округлил глаза Шипулин, с замиранием сердца разглядывая любимые блюда: вареную картошку, селедку, даже винегрет сбацали кулинары, не поленились. — Просто невероятно!       — Точно! — довольно хмыкнул Женька. — Садись! Мы тебе оставили единственное свободное место.       — Спасибо.       По какой-то неясной иронии судьбы, его место оказалось между Свендсеном и Мартеном. Далее — слева направо: брат Симон Фуркад, Дима Малышко, Женька, Беатрикс, Тарьей и Йоханнес, Фак, Эмиль, ну а замыкал все это буйство Антон.       Повезло, так повезло, нечего сказать. Веселый норвежец постоянно травил какие-то байки, заразительно смеясь при этом. И все, кто хоть немного понимал по-английски, да и все, кто не понимал, больше ухахатывались над самим рассказчиком. С другой же стороны от Шипулина было угрюмое нечто, постоянно чем-то недовольное. Оставалось лишь удивляться: как же он вообще согласился прийти сюда?       — Антон! Тебе штрафную! — заголосил Эмиль, наливая в небольшую стопку «беленькой».       — И когда ты успел нахвататься наших словечек? — изумился опоздавший, беря протянутый ему стакан.       — С кем поведешься — того и наберешься! — блеснул своими познаниями Свендсен.       — От того и наберешься! — поправил его Антон, поднимаясь. — Ладно, ребят, давайте поздравим нашего Женьку с днем рождения!       Застолье длилось около трех часов, в течение которых все успели нажраться до поросячьего визга. Лишь избранные, среди которых были Дима и Яков, смогли уйти на своих двоих, а вот самыми стойкими оказались не русские, нет! Норвежцы! Эмиль вместе с Йоханнесом зажигательно отплясывал на танцполе, выделывая такие кульбиты, от которых весь ресторан аплодировал стоя.       Антон разговаривал с Симоном о грядущих гонках и о том, какие трассы им предстоит проехать. Изредка бросая взгляды на скучающего Мартена, россиянин решил, что тому стоило бы развеяться немного. Не то еще чуть-чуть — и совсем скиснет.       — Ты не думаешь, что его пора увести отсюда? — с выражением крайней озабоченности на лице спросил старший Фуркад, проследив за взглядом собеседника. — Ушел в себя — вернется не скоро!       — Ты мои мысли читаешь, — кивнул Антон. — Но я пока не могу еще уйти. Обещал Жене, что останусь до задувания свечек.       — Ну и смешные у вас, русских, традиции, — хмыкнул Симон.       — Можно подумать, что вы, французы, никогда так не делаете! — подколол Шипулин.       — Действительно, — задумчиво произнес Фуркад и улыбнулся.       — О чем смеемся? — к ним подошел Жан вместе с Гараничевым. — Давайте с нами на танцпол? Смотрите-ка, там уже наши норвежские друзья вовсю отжигают!       — Действительно, а почему бы и нет? — подмигнул Симону Антон и, взяв того за руку, потащил к ребятам. — Сопротивление бесполезно! Сдавайся! — смеялся Шипулин, практически волоча упирающегося француза.       — Я не умею танцевать, Антон! Не издевайся!       — Никто не умеет! — крикнул тот ему на ухо, стараясь перекричать громко орущую музыку. — Давай! Делай, как мы!       И Антон принялся поднимать и опускать руки, повторяя движения Эмиля. Тот, в свою очередь, приметив нового партнера по танцам, быстро протянул ладонь к Симону и увел в круг к Тарьею, где они принялись водить хороводы.       Веселье продолжалось, но довольно сильно его омрачало плохое настроение Мартена, который с кислой миной наблюдал за маскарадом в исполнении друзей. Антон оглянулся, стараясь рассмотреть через плечо, где же француз, но тот, видимо, отошел куда-то, поскольку за столиком его уже не обнаружилось.       Попутно пританцовывая — так, чтобы его не спалили — Шипулин умудрился догрести до столиков, где и заканчивался танцпол. Осмотревшись, он обнаружил Мартена на улице, стоящего у перил и куда-то смотрящего. Без куртки, без шапки. Покачав головой, Антон тяжело вздохнул и поплелся за вещами к столику.       — Ну что ты творишь, Мартен? — грозно произнес мужчина, накидывая биатлонисту на плечи теплую куртку и водружая на голову шапку. — Заболеть решил?       — Весело? — тихо спросил француз, и Антону показалось, что в его голосе он расслышал боль.       — Я понимаю, тебе тяжело вот так сидеть рядом с ним, — произнес Шипулин, пытаясь заглянуть в глаза собеседника, но тот смотрел прямо перед собой, словно и не обращая внимания на россиянина. — Послушай, ну зачем ты тогда пришел, если так неприятно?       — Женя пригласил, — пожал плечами Фуркад. — Я не мог отказаться.       — Ну да, обида до конца жизни обеспечена, — понимающе кивнул головой Шипулин.       — Вот и я о том же, — подтвердил Мартен. Он резко повернулся к Антону, испугав последнего и горячо зашептал ему на ухо. — Давай уйдем отсюда, а? Сейчас!       — Но я не могу, — удивленно произнес мужчина, делая шаг назад, слегка испуганный таким напором. — Я обещал Жене…       — Да плевать! Идем!       Схватив Антона за руку, он быстро потащил его вниз по ступенькам, прочь из этого ресторана, прочь от стойкого ощущения безысходности и убийственного веселья.       — Мартен! Стой! — слабо сопротивлялся россиянин, зная, что сейчас не было смысла спорить с ним. Однако же он еще пытался воззвать к остаткам разума в этом человеке. — Женя будет нас искать…       — Не будет, — упорствовал Фуркад, таща за собой Антона по заснеженным улицам города.       — Да ты хоть знаешь, куда идти-то? — обреченно поинтересовался Шипулин, быстро шагая рядом и очень стараясь не упасть. Все-таки количество выпитого алкоголя было достаточно велико, чтобы точно координировать свои движения.       — Я тут одну классную гостиницу заприметил, пока на такси ехали. Недалеко, в паре кварталов.       — Ах, вот оно что! — внутри как-то все резко оборвалось, образовывая пугающую пустоту. Опять. Он опять делает это. Снова убивает его своим безразличием, своим звериным желанием, своей обжигающей страстью.       Серые глаза, что еще минуту назад горели, в один миг потухли, превратившись в бесцветные мутные озера. Грязный, безликий цвет, пугающий своим холодом и отрешенностью. Он пойдет за Мартеном куда угодно. Он будет рядом с ним в любой тяжелый для него момент и не бросит. Нет, никогда. Он обещал. И не поступит с ним так же, как…       — Вот! — довольно оскалился француз, указывая рукой на невысокое здание из серого кирпича с вывеской «Отель “Розы”». — Красиво, да?       И что же он называл красивым? Может, огромные окна, словно пустые черные глазницы черепа уставившиеся на них, или большой парадный вход, который лишь дополнял это сходство, разевая свою «пасть» с белыми маленькими шторками, протянутыми поверху, над карнизом. Неприятное строение, совершенно отталкивающее, но спорить уже не хотелось.       Он много раз проходил через подобное состояние Мартена и точно знал, что сейчас тому требовалось.       Они вошли в маленький холл, где располагались всего пара деревянных стульев, тахта в углу слева от лифта и небольшой столик на изогнутых ножках. На взгляд Антона, довольно безвкусная обстановка, но не ему судить о местных декорах. Справа от входа была стойка регистрации, именно к ней и подошли они с Фуркадом. Мужчина быстро перекинулся с администратором — седеющим мужчиной лет сорока, с пухлыми щеками и усиками а-ля Пуаро — и им так же оперативно выдали ключ. Ну надо же, какие здесь интересные порядки, отметил про себя Шипулин, даже документы не спрашивают. Хотите номерок? Пожалуйста — вот вам ключик от дверцы за нарисованным очагом… что-то его понесло в неизведанную страну Толстого. Неужели он сходит с ума?       Замотав головой, Антон постарался сфокусироваться на том, что происходит в данный момент. А сейчас они почти бегом поднимались по ступенькам, видимо, на самый последний этаж — третий. Мартен по-прежнему крепко держал Антона за руку, не выпуская ни на минуту, словно боясь, что тот уйдет или исчезнет. Трудно прочесть мысли француза, особенно когда тот в подобном состоянии.       Поднявшись на нужный этаж, ребята направились в самый дальний конец коридора. Создавалось впечатление, что это игра в прятки, вот только вопрос — кто и от кого прятался в данной ситуации?       Мартен около двадцати секунд не мог вставить ключ в прорезь под ручкой. Пальцы дрожали от нетерпения, из-за этого сосредоточиться он никак не мог, постоянно матерясь на французском и английском, чем вызывал печальную улыбку на губах своего спутника. Наконец, справившись с вредной дверью, которая ну никак не хотела открываться, Фуркад быстро распахнул ее, вталкивая в помещение Антона.       Темно, пахнет сыростью и чем-то еще — возможно, плесенью. Воздух спертый и влажный, тяжело дышать, но это не особо волнует француза, который в ту же минуту практически швыряет Антона об стенку, и тот больно ударяется головой. Но Мартен не замечает этого, полностью сосредоточенный лишь на одной цели — раздеть и трахнуть.       Руки действовали быстро и со знанием дела: сначала куртка, затем рубашка и брюки, после чего он так же резко спустил свои штаны.       Нетерпеливо шарит по груди, спускаясь ниже, с силой, до боли сжимает ягодицы, оставляя синяки. Зарывшись носом в светлые волосы, вдыхает их аромат, что-то бормочет — слов Антон разобрать не может, в голове сейчас крутятся разные мысли: от срочного бегства до полного подчинения ситуации. Но перед глазами уже все поплыло от нахлынувших эмоций, а все тело свело судорогой, когда прохладная ладонь Мартена скользнула под резинку трусов и стащила их вниз. К черту все мысли!       — Хочешь меня? — шепчет на ухо Фуркад, мягко поглаживая возбужденный член любовника.       — Да… — выдыхает Антон, и голос кажется каким-то чужим, далеким, словно не его — слишком низкий, слишком хриплый, дрожащий.       — Хочешь? — не унимается француз. Ему нравилось слышать ответ. Снова и снова, пока вопрос не сведет с ума.       — Да. Чёрт! Хочу! — злится Шипулин. Он слишком возбужден, чтобы думать, что отвечать ему.       Засмеявшись, Мартен впился губами в его шею, целуя жестко, оставляя засосы и следы от укусов. Он всегда так делал — по-хозяйски, словно господин, ставящий метки на своем рабе. В голове промелькнуло, что вновь придется заматываться шарфом по самые уши, но тут же ушло на второй план. Все-таки этот француз умел подвести его к точке, когда уже становилось наплевать — где, что и как. В сознании вспыхивали лишь прохладные прикосновения да резко контрастирующие с ними горячие губы, блуждающие сначала по шее, потом переместившиеся на плечи и грудь.       Долго это никогда не длилось — «прелюдии не для слабаков», как обычно говорил Мартен в таких ситуациях. Проводит еще несколько раз языком по шее, словно последняя часть из заготовленного акта, потом резко тянет на себя, и они падают на пол, укрытый каким-то ковром. Мелкие жесткие ворсинки противно впиваются в кожу на спине, в ягодицы, но удобства сейчас волнуют Фуркада меньше всего.        — У тебя же нет… — начал было Антон, но его рот тут же заткнула сильная рука.       Мартен чуть замедленно провел ладонью по его губам, приоткрывая, запуская в рот, заставляя облизывать пальцы. Затем быстро опустил руку вниз и провел между ягодиц любовника, добавляя смазки.       Шипулин с силой прикусывает нижнюю губу, когда Мартен резко входит в него. Слишком быстро, слишком больно, ослепительно больно. Ничего, кроме жгучего желания закричать, но он стискивает зубы, закрывает глаза и просто позволяет ему делать это.       Раз за разом, толчок за толчком. Быстрые и жесткие движения, которые всякий раз отдавались острой болью, застревавшей в горле беззвучным криком. Сегодня это было особенно невыносимо — ощущать, как он двигается внутри, чувствовать его горячее дыхание на своей щеке и слушать громкие, протяжные стоны, словно крики загнанного зверя.       Расслабиться не получается, перед глазами все плывет от невыносимой, разрывающей внутренности боли.       Всего несколько минут — и все кончено. Мартен валится рядом с любовником на пол и тяжело дышит, удовлетворенный и уставший. Слезы проступили на глазах Антона, и он рад, что здесь так темно. Нет, нельзя показывать своей слабости, нельзя, чтобы Фуркад видел это, иначе может уйти. А этого Шипулин не мог допустить. Слишком сильно хотел быть рядом, даже если цена этому будет такой высокой.       Он сможет, он постарается вылечить раны этого человека. И если вот такой способ поможет, то у него хватит терпения и сил. Ведь все остальное ерунда — тело можно вылечить, физические раны заживают быстро.       Вот только о своих ранах, которые были куда более глубокими, он не хотел и думать. Антон твердо верил, что в данной ситуации Мартену приходится сложнее, что он страдает больше. И именно по этой причине каждый раз позволял брать себя подобным образом.       Всегда только Фуркад и никогда Антон. Только француз был инициатором их секса и именно он выбирал место, время и способ, ни разу не спросив мнения любовника. И никогда не целовал в губы: куда угодно — шею, плечи, грудь, он мог и минет ему сделать, если был в достаточно неплохом настроении, но каждый раз одно и то же — только не губы.       Антон не пытался понять причину такого поведения — знал. Никогда не задавал лишних вопросов — боялся? Пожалуй, единственный страх на данный момент был только один — не услышать его голоса.       К чести француза можно сказать, что такой грубый секс бывал крайне редко, лишь в экстренных ситуациях. А вот в остальное время… Медленный, сводящий с ума, горячий и страстный, в котором Мартен мог довести Антона до оргазма одними только губами. И всегда у него была под рукой смазка. Этот предмет он носил с собой даже в туалет, никогда не забывая. Как он сам выразился — «мало ли, где я тебя захочу».       Но сегодня оказался не тот случай. И теперь вся нижняя часть спины, что ниже поясницы, пульсировала от боли, вызывая легкие судороги. С губ поневоле срывается тихий стон, и Антон, чтобы заглушить его, прикрывает их ладонью.       — Прости, — шепчет Мартен. Он протягивает руку и берет ладонь Антона в свою, нежно целуя ее. — Прости.       Именно в такие моменты Шипулин забывал обо всем на свете. Редкие, но такие дорогие минуты истинной нежности и близости. Тогда он становился тем самым, прежним Фуркадом, которого некогда знали все болельщики биатлона. Именно из-за этой мягкости, проскальзывающей в карих глазах, Антон и не потерял надежду.