"Сарабанда сломленной души"

      Не хотелось вставать, не хотелось открывать глаза, вообще шевелиться не было никакого желания. Лениво потянувшись в кровати, Антон все-таки приоткрыл один глаз, оглядывая часть комнаты. Мягкий бежевый свет проникал сквозь неплотно задернутые шторы на окнах. На часах почти семь — привычное время пробуждения. Мартен всегда заставлял его вставать в такую рань. Для него это было особенной частью дня, когда еще большинство людей этого тихого поселка спало, и можно было прогуливаться по маленьким улочкам вдвоем, наслаждаясь уединением и тишиной.       — Проснулся?       Тихий голос. Его голос. Ставший таким родным, таким близким, что Антон уже и не представлял своей жизни без него. Даже подумать было страшно, что совсем недавно мог потерять этого человека, точнее, хотел этого. Сам чуть было не лишил себя смысла этой жизни, а в итоге... Кровать. Коляска. Безысходность.       — Хочу пить, — голос еще хриплый после сна, грубый и слегка раздраженный.       — Кофе? — Мартен подошел к нему с той стороны кровати, где лежал мужчина, и присел на корточки, заглядывая в серые глаза, как делал это почти каждое утро. Словно пытался увидеть там что-то — возможно, ответы на свои вопросы, на свои страхи, на волнения. Словно своеобразный ритуал, повторяемый французом.       — Да, — Антон слегка улыбнулся и приподнялся на локтях, высматривая свою одежду.       — Она на стуле, — Мартен понял его без слов. — Кхм… тебе помочь?       — Справлюсь.       — Хорошо.       Фуркад быстро вышел из спальни, направляясь на кухню — варить кофе и делать легкий завтрак. Он боялся лишний раз показать Антону, как сильно волнуется, как хочет постоянно, каждую минуту, каждую секунду быть рядом и помогать ему. Если бы тот разрешил, то Мартен все бы делал за него — и одевал, и кормил. Но также он понимал, что это просто невозможно. Нельзя душить своей заботой и опекой, иначе… иначе он не выдержит и возненавидит Мартена за жалость, за то чувство вины, что испытывал француз, глядя на Шипулина.       Они не вспоминали тот день. Ни разу не заходило разговора по поводу аварии, или об Эмиле, который продолжал настойчиво звонить Мартену.       Они закрыли тему, похоронили ее под осколками своего прошлого, стараясь изо всех сил начать с начала. Стереть из памяти все, что было между ними. Особенно Мартен хотел забыть о тех моментах, когда причинял боль Антону. И не только физическую.       Слишком неприятно было осознавать, каким же дерьмом он на самом деле был. Но самым страшным по-прежнему было воспоминание о пустых серых глазах.       — Знаешь, буквально час назад звонил Женя Гараничев, — громко произнес француз, зная, что его услышат. — Ты спал, поэтому я не стал будить… Интересно, это ему не спится, или у вас в России сейчас другое время? Я что-то никак не соображу...       Эти несколько месяцев, проведенные в загородном доме Фуркада, были, пожалуй, самыми спокойными и самыми тяжелыми для Мартена.       Первые недели после больницы Антон мучился острыми болями в спине, которые проходили только после приема сильнодействующего препарата, названия которого француз никак не мог выговорить. Крики по ночам — кошмары или боль? — беспокойство за него сводили с ума, заставляя каждый раз подскакивать и бежать к Антону, ложиться рядом, прижимать к себе дрожащего, мокрого от пота, такого бледного и растерянного мужчину и успокаивать, убаюкивать, как маленького ребенка. А утром молча сносить раздражение и злость, которые непременно появлялись, когда у Шипулина не получалось самостоятельно одеться. Руки были еще слишком слабыми, чтобы справиться с такой задачей. Они не могли ухватить даже легкую футболку, пальцы просто отказывались слушаться. Это сводило с ума обоих мужчин. Антона — за собственную беспомощность, Мартена — за невозможность что-либо изменить и хоть как-то помочь.       Им пришлось заново привыкать и друг к другу. Где сказать, где настоять, или наоборот, промолчать и просто уйти. Они старались, и это принесло свои плоды. Шипулин стал менее раздражительным, перестал враждебно реагировать на каждые попытки француза помочь, а тот, в свою очередь, перестал настаивать, давая больше свободы.       — Он приедет к нам на следующие выходные, — говорил Мартен, доставая из холодильника молоко. — А еще нас навестят мой брат и Жан-Гийом. Надеюсь, ты не против? Симон очень волнуется за тебя. Все боится, что я тебя тут свожу с ума, представляешь?       Мартен не мог не переживать, оставляя Антона одного в комнате. Разные мысли сейчас крутились в голове — получилось ли надеть штаны? Дотянется ли он до коляски? Не упадет ли?       В очередной раз одернув себя, он постарался сосредоточиться на завтраке.       — Кстати, Симон познакомился с девушкой и хочет представить ее нам, ты слышишь? — он продолжил свой монолог, рассказывая о последних новостях, о разговоре с друзьями, да о чем угодно — знал, что Антону необходимо слышать его голос, знать, что он здесь, что рядом.       Эта странная фобия появилась у россиянина сравнительно недавно. Причин Мартен поначалу не понимал, списывая все на усталость. Но потом начал больше задумываться — возможно ли, что Антон чувствовал себя ущербным, униженным из-за своего нынешнего состояния? Может, ощущал себя обузой для Мартена? Не хотелось так думать, подобные мысли пугали француза, и он изо всех сил старался показать свою заботу, свою любовь, надеясь, что когда-нибудь сможет донести до любимого человека искренность своих чувств.       Доверял ли ему Шипулин? Верил ли, что нужен?       Возможно, причина крылась и в другом — Эмиль. Норвежец продолжал названивать, настаивать, словно не понимал того, что все кончено и прошлого не вернуть. Но он до сих пор старался переубедить Фуркада, заставить вернуться, только теперь эти жалкие попытки вызывали лишь печальную улыбку. Ну и немалую долю удивления. Как же раньше Мартен не понял, насколько сильно ошибался? Но теперь, решив окончательно похоронить свои отношения с этим человеком, стараясь все объяснить, он только сильнее загонял себя в угол. Стоило бы более резко и более жестко дать понять Эмилю, что их разрыв окончателен. И Антон… только он теперь имел значение. Только для него стоило сносить все тяготы болезни. И надеяться. Стараться изо всех сил и не опускать руки.       — Завтрак готов! — сообщил француз, возвращаясь в спальню.       Шипулин уже сидел почти полностью одетый, исключая обувь. Раскрасневшийся, уставший, но очень довольный собой. Эта почти детская непосредственность вызвала улыбку на губах Мартена.       — Ну что, ты уже все? — спросил француз, разглядывая открывающийся пейзаж за окном.       — Да, осталось совсем чуть-чуть, — ответил Антон, тяжело дыша. Подобные утренние «тренировки» давались ему нелегко, но сегодня, по крайней мере, он смог все сделать сам, а это уже большой прогресс.       Теперь самое трудное — пересесть в коляску. Она стояла рядом, только руку протянуть. Хорошая, дорогая, полностью автоматизированная. Ее купил Мартен, выписал откуда-то из Бельгии, вроде. Отличная инвалидка, как ее называл Шипулин, чем заставлял ворчать Фуркада.       Подкатив к себе за подлокотник коляску, он поставил ее на тормоз, отвел в сторону подножки и крепко вцепился руками за сиденье. С этой задачей он справился всего за пару минут — теперь его руки были гораздо сильнее, да и за эти недели он изловчился усаживаться.       — Как только поешь, я хочу прогуляться с тобой, — улыбнулся Мартен. Он подошел к Антону, и, наклонившись, помог закрепить ремни на поясе. — Хочу на море, если ты не против.       — Я — нет, — ответил россиянин, внимательно глядя на своего парня, который сейчас выглядел весьма довольным собой. Что-то задумал. Это точно. За время, проведенное вместе с этим человеком, Антон научился безошибочно определять по одному только выражению лица, о чем тот сейчас думал или что хотел сказать.       — Вот и отлично! — Фуркад развернул коляску и покатил ее на кухню.

***

      — Я сам могу! — недовольно проворчал Антон, когда Мартен вез его, спускаясь по длинной улице вниз, к побережью.       — Знаю, — тихо произнес француз, — но я очень хочу.       Шипулин ничего больше не сказал. Понимал. Слишком хорошо понимал. Откинувшись на спинку, он прикрыл глаза и просто наслаждался теплым солнышком, тихим пением птиц в листве деревьев, да мерным скрипом колес по асфальту.       — Переведи мне, — неожиданно попросил он, заставляя Мартена удивленно посмотреть на него.       — Ты о чем?       — Помнишь, в тот день ты что-то говорил мне в торговом центре? — пояснил Антон. Его голос чуть дрожал. С одной стороны, хотелось просто забыть те ужасные минуты, когда он думал, что потерял Фуркада, но и не думать об этом было невозможно. — Знаешь, стало просто любопытно, что ты хотел сказать?       — Ах, точно! — вспомнил Мартен, чуть улыбаясь. — Я же говорил на французском.       — Переведи, — вновь попросил Антон, стараясь унять дрожь в теле. Ведь, это всего лишь слова, значения которых он еще не знал, так почему на душе тяжело и хочется просто взять и убежать?       «Не уходи, я умоляю тебя! Ты же мне обещал, ты обещал мне, черт возьми! Мне очень жаль, прости меня, пожалуйста! Я хочу, чтобы ты остался со мной, потому что не могу без тебя! Я это уже знаю... Ты — мой ангел-хранитель, которого я не ценил, но обещаю тебе, что все изменится! Доверься мне. Останься со мной, ты слышишь?»       Француз до мелочей помнил свою фразу, брошенную в порыве отчаяния и страха. Он столько раз прокручивал ее в голове, что каждое слово потеряло свой смысл, превратившись в какую-то безликую серую массу.       Но не сейчас. Значение вновь вернулось, приобретая именно тот оттенок, который и хотелось донести до любимого человека, потерявшего веру. Веру в него.       — Мне стало страшно… — начал Мартен, но запнулся. — Нет, не так. Я был в ужасе в тот момент, как посмотрел в твои глаза, Антон.       — И что ты в них увидел? — опять предательская дрожь прошла от пояса до макушки. Он — его ангел-хранитель? Он не может без него?       — В том-то и дело, что ничего. — Теперь уже в голосе француза послышались нотки волнения. — Пустота. Она привела меня в ужас. Я никогда ничего страшнее не видел. Ведь твои глаза… они… как тебе объяснить? — несколько секунд Мартен молчал, подбирая слова. У него наконец-то появилась возможность рассказать о своих чувствах, объяснить хоть что-то, возможно, вымолить прощение. — Твои глаза меняют цвет иногда, ты знал? От темно-серого до зеленого. Это удивительно. Я еще ни у одного человека не видел подобного, именно это мне всегда нравилось в тебе — удивительный, невероятный взгляд. И когда я увидел лишь серую дымку вместо привычного цвета, то чуть с ума не сошел!       Антон открыл глаза, отмечая про себя, что они уже приехали туда, куда и хотели. Утром здесь никого не было, абсолютно пустынное место. Золотой песок, темное море, отливающее серебристыми бликами на поверхности, было сейчас спокойно, лишь маленькие непослушные волны все еще набегали на берег.       — Прости, — тихо произнес Шипулин, только теперь понимая, что они оба пострадали в той аварии. И что у каждого была своя травма, полученная в результате стечения роковых обстоятельств. — Тебе здорово досталось за это время. Прости.       — Ты что? — потрясенно прошептал француз, останавливаясь. Он обошел коляску и присел на корточки перед мужчиной, заглядывая тому в глаза. — Ты не должен извиняться! Это я и только я во всем виноват! Если бы сразу рассказал… если бы не пошел тогда к Эмилю...       — Нет! — перебил Антон, беря ладонь Фуркада в свою и крепко сжимая. — Из-за чувства вины ты привязан ко мне. Тебе пришлось столько месяцев возиться с калекой…       — Хватит! — жестко, даже грубо воскликнул Мартен, нахмурившись. Дыхание перехватило от того, как именно произнес это россиянин. — Ты не калека, слышишь? Ты еще будешь ходить! Я не позволю тебе опустить руки. Буду всегда рядом!       — Вот это и пугает, — печально усмехнулся Шипулин, опуская голову. — Жалость? — голос упал до шепота, но его услышали.       — Знаешь о чем я говорил тогда с Эмилем? — резко переменил тему Мартен. — В торговом центре?       — Нет.       Антон зажмурился. Ему было страшно услышать правду, но знал, что это было неизбежно. Думать и знать — совсем разные вещи. Коляска вновь продолжила свое движение — Мартен медленно катил ее по мокрому песку, крепко, до боли, вцепившись в ручки.       — Когда ты сказал мне о своем разговоре со Свендсеном, то я просто взбесился! — продолжал француз, заговорив быстро, волнуясь, путая слова, периодически останавливаясь и переводя дыхание. — Мне было неприятно, что этот человек смеет хоть как-то влиять на тебя, понимаешь? Я просто хотел объяснить ему… что все изменилось. И что он больше не центр моей вселенной.       — Теперь им стал я?       В голосе не было радости или счастья, наоборот, какая-то обреченность и злость. Инвалидка резко остановилась, словно наехала на преграду. Антон удивленно открыл глаза: всего в метре от него лениво плескались морские волны, облизывая золотистый песок. Приятный шум прибоя, крики чаек, нежное солнце, поднимающееся из-за горизонта — все это создавало какую-то свою, уютную атмосферу. В этот момент не хотелось ни о чем думать, ничего выяснять, забыть о боли и разочарованиях.       Мартен обошел вокруг коляски и присел перед Антоном, взяв того за руки.       — Если бы я сказал, что мне наплевать на все, что было раньше… что теперь только ты важен для меня… — его голос дрогнул, но взгляда мужчина не отвел, продолжая всматриваться в любимые глаза напротив. — Поверишь?       Шипулин откинулся на спинку, рассматривая белые облака над головой. Да, он верил. Он знал, чувствовал, что Мартен с ним не из-за дурацкой жалости или вины. То, что этот человек не оставил его в больнице, сидел с ним, ухаживал, помогал вновь прийти в себя, очень много значило. И все же маленький червь сомнения грыз его изнутри, заставляя бояться по-настоящему стать счастливым. Пытаясь заглушить его раздражением, делал только хуже, еще больше съедая себя. Но этот взгляд... его нельзя игнорировать, нельзя списать на жалость. Здесь другое. И он, наверное, смог бы со временем по-настоящему поверить ему.       — Я постараюсь, — улыбнулся мужчина, сжимая прохладную ладонь Фуркада.       — Но тебя еще что-то волнует, не так ли?       Он опять прочел его. Все мысли, как на листе бумаге, все переживания. Неужели все настолько очевидно? Да, Антона уже несколько недель гложет неприятное, раздирающее, колючее чувство тревоги. И он очень боялся сказать об этом любимому человеку, чтобы не расстраивать его, не усугублять еще больше свое положение. Но теперь молчать смысла не было, ведь Мартен все равно добьется от него ответа. Не отступит, этот упрямый и несносный мужчина! Глубоко вздохнув, Шипулин перевел взгляд на взволнованное лицо француза.       — А если я никогда не смогу ходить? Навсегда останусь вот таким?— выпалил он на одном дыхании. Сердце упало, а руки предательски задрожали. Ему и хотелось, и не хотелось услышать ответ.       Вопреки ожиданиям, Мартен лишь облегченно рассмеялся и, наклонившись, прижался губами к пальцам Антона.       — Мне все равно, — прошептал Фуркад, — лишь бы ты всегда был рядом. Я верю в тебя. Верю в нас. Мы справимся, слышишь?       — Да, — улыбка озарила лицо мужчины. Почему-то сразу стало легко на душе, словно все эти долгие месяцы только ее и ждал. Именно она вселила надежду, заставляя верить — позволяя верить. И Антон знал, что теперь просто не сможет подвести любимого человека, который так боролся за него, за их отношения. Он будет ходить. Чего бы это ни стоило. Будет бороться с ветром, если понадобится.       — Ну вот и отлично! — воскликнул Мартен. — А теперь мы прокатимся по пляжу! — Он быстро принялся закатывать штанины на ногах Антона.       — Ты что делаешь? — удивился россиянин. — Ты хочешь…       — Да! — довольно кивнул его парень, поднимаясь.       — Но коляска может сломаться! Она ведь…       — Ничего с ней не случится! — отмахнулся Мартен, подмигнув ему. — Поехали?       Утреннее солнце медленно выползало из оранжевой дымки, расплываясь, расходясь лучами по небосводу, путаясь в редких облаках. Оно отражалось в перекатывающихся волнах, сверкая многочисленными бриллиантами на поверхности. На пустынном пляже эхом раздавался веселый смех двоих мужчин, которые, наконец-то смогли обрести веру в себя и друг друга. Смогли понять, что самое главное в этой жизни. Теперь борьба не в одиночку, когда по отдельности они были слабее и уязвимее, уносимые ветром сомнений и страхов. Только вместе. Только рядом. Помогая друг другу справляться с любыми преградами. Рука об руку.       Антон довольно щурился от слепящих лучей яркого солнца, с губ не сходила счастливая улыбка. Ему все больше нравилась эта затея Мартена — прокатиться по побережью, поднимая кучу брызг по обеим сторонам коляски. Ноги уже мокрые, как и штаны, заботливо закатанные по колено французом. Вода была еще прохладная утром, небесное светило не успело согреть ее.       — А теперь мы просто обязаны прокатиться на ней! — воскликнул француз, указывая на небольшую волну, которая накатывала на берег.       — За серфера я не сойду, — фыркнул Шипулин, — меня снимут с этих соревнований.       — Не бойся, — поддержал шутку Фуркад, разворачивая коляску и направляя ее в сторону волны, — твой допинг тебе поможет!       — Это какой же? — рассмеялся мужчина, когда его по пояс окатила холодная вода.       — Это я! — гордо возвестил его спутник.       — Мартен... — внезапно голос Антона сделался взволнованным, низким.       — Что случилось? Опять боли вернулись? — Фуркад остановил коляску и обошел ее, наклоняясь к мужчине.       — Мартен... — в широко распахнутых глазах плескались удивление и радость. Француз никак не мог понять, что же такое произошло? Стало не по себе, в груди неприятно сжалось, а в голове застучало. Антон крепко сжал ладонь Фуркада и улыбнулся: — Вода холодная...       — Что? Ну да, она не теплая, — не понял Мартен, осматривая парня — вроде, намочены были только ноги, выше пояса все сухо. Что же могло так удивить его? И тут в голове словно что-то щелкнуло. Неужели...?       — Мои ноги... — улыбка стала еще шире. — Я чувствую.