"Сарабанда сломленной души"

Ты сотрёшь и заменишь свои мысли? Ты сотрёшь и заменишь свои чувства? Есть много способов потеряться, Когда любовь лежит, истекая кровью. "Cinema Bizarre – Erase And Replace"       Странное ощущение, даже пугающее — словно тело несет в бурлящем огненном потоке. Слишком горячо, слишком мучительно. От пояса до самой головы разливалась слепящая боль. Пальцы рук сводило судорогой, пронзая острыми иглами до плеч, а в груди вырос огромный, пульсирующий ком, бьющий по сердцу, словно молот.       Хотелось закричать, позвать на помощь, потребовать избавления от этого ужаса, в котором он пребывал, но он не мог открыть рот, не было сил. Веки словно налились свинцом, в голове шумело и кричало, рвало сознание на кусочки, медленно убивая.       Иногда сквозь эти вспышки просачивались какие-то голоса, и в такие моменты Антон силился зацепиться за живые звуки, ухватиться, как за спасательный круг, не дающий окончательно утонуть в реке отчаяния и боли. Он тянулся к этим голосам, стараясь поднять руку и притянуть ближе. Но они неизменно уходили в темноту, оставляя мужчину бороться один на один со своим страхом и мучительными стонами, так и не сорвавшимися с губ.       Сколько раз он вот так всплывал к поверхности своего бессознательного состояния? Раз пять? Или, может, десять? Он сбился со счета. А сколько раз хотел открыть глаза, произнести хоть слово? Но все напрасно. Он мог только слушать.       Сначала звуки окутывали его, подобно мягкому покрывалу — словно тянулись к нему издалека, посылая тонкие импульсы, согревающие и успокаивающие измученное сознание. Все ближе, все жарче, все отчетливее.       Теперь Антон различал голоса — иногда злые, кричащие, старающиеся перебить друг друга, а подчас они становились совсем тихими, едва различимыми, но уже не такими враждебными; но чаще остальных в сознании раздавался один-единственный, до боли знакомый, но по-прежнему какой-то далекий. Он звал, что-то мягко шепча, бывало, даже злился, дрожал и прерывался. Незнакомая речь иногда перемешивалась с родным языком, сливаясь в единый поток бессвязной информации, разносящейся по помещению.       Антон не знал, где сейчас находится и сколько уже времени провел в подобном состоянии. Иногда он мог ощутить легкие, почти невесомые прикосновения к своим плечам, рукам и лицу, но все быстро испарялось, словно утренний туман с восходом солнца. Но чаще подобные прикосновения приносили лишь тупую боль в области поясницы. А еще были уколы — он чувствовал, как тонкая игла скользила под кожу, впрыскивая в его организм какое-то лекарство, после которого темнота окутывала своими крепкими и стальными тисками.       Выныривая из вязкого, тягучего состояния сна, мужчина пытался открыть глаза, оглянуться, может, рассмотреть того, кто постоянно приходил сюда и сидел рядом. Пытался заговорить, но вместо твердого и сильного голоса из горла цедились беспомощные хрипы.       — Антон… это снова я… ты слышишь меня?       Громко и отчетливо. Так ясно, что поначалу даже не верилось. Он действительно мог слышать и прекрасно понимал, о чем с ним говорят. Этот голос. Его голос. Отчего-то в груди неприятно защемило, а глаза нестерпимо защипало. Не может быть. Узнал, почувствовал, но нет возможности ответить. Хотелось лишь одного — сжаться в маленький комочек, исчезнуть, испариться, убежать так далеко, чтобы никто и никогда не нашел его.       Было невыносимо думать, по какой причине этот человек здесь. Из жалости? А могло ли быть по-другому? Нет, ничего ему не отвечать, не подавать виду, что слышит каждое слово, камнем падающее в сердце.       — Сегодня ты выглядишь хуже… этот санитар не нравится мне… твои руки — они все синие от уколов. Но ничего… скоро я смогу забрать тебя… слышишь?       Слишком хорошо, чтобы поверить. Слишком нереально. Он до сих пор спит? Сколько же можно, просыпаясь всякий раз, слушать этот приятный голос, доносящийся до него сквозь пелену лекарств.       Но страшнее для Антона было совсем другое — очнуться, но понять, что рядом совсем другой человек. Не тот, что хочет твоего выздоровления, а наоборот, надеющийся на… А сможет ли он выкарабкаться? Сможет ли открыть глаза и увидеть свет, а не ставшую уже привычной темноту?       — Привет, Антон, — тихий, скрипучий, неприятный голос, от которого съеживается каждая клеточка организма, словно стараясь раствориться в воздухе. — И когда ты уже исчезнешь из его жизни? Почему не можешь просто отпустить?       Норвежец — довольно частый посетитель, но не самый любимый. От его холодных и ядовитых речей становилось только хуже. Руки немели, а в голове разливалась острая боль, отдаваясь в висках и затылке. Желание закричать, прогнать мучителя становилось подчас просто невыносимым, но единственное, на что хватало сил — лишь слабо пошевелить пальцами под одеялом.       В который уже раз Антон пожалел, что не умер в тот день. А стало бы от этого легче? Подобные мысли часто посещали мужчину, но всякий раз он отгонял их прочь, где-то в глубине души надеясь на свое выздоровление. Да, в тот момент, когда пришло осознание — ноги — захотелось умереть, но это были пустые, мелочные желания, недостойные спортсмена, привыкшего бороться в любой, даже самой безвыходной ситуации. И нужно просто смириться. Жить дальше. Сейчас главной задачей для Антона было открыть глаза, приложить максимум усилий, чтобы увидеть солнечный свет, который был необходим ему, как воздух, как вода, как тихий голос рядом.       — Даже в таком состоянии он не может оставить тебя! Жалеет, сидит тут часами… а ведь мог бы продолжать соревнования! Из-за тебя он пропустил последние гонки… И я…       — Я же просил тебя сюда не приходить!       Голос Мартена раздался издалека, словно по ту сторону двери, но слишком отчетливо, чтобы принять его за очередное видение. Антон инстинктивно распахнул глаза и тут же вновь закрыл, когда по отвыкшей от света сетчатке резанул нож ламп. Лишь через несколько секунд, по миллиметру, он смог приоткрыть глаза. Совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы увидеть француза, стоящего в дверном проеме. Раздраженный, испуганный, бледный. Он нервно теребил в руках какую-то тряпку. Весь его вид говорил о том, что мужчина эмоционально «высох», устал и не может больше вести споры. Однако то, что сейчас норвежец стоял у постели Антона, напрягало и бесило, заставляя мигом забыть о своем собственном состоянии и ринуться к кровати.       — Мартен! Да что с тобой происходит? — Эмиль пораженно разглядывал осунувшееся лицо француза, словно не узнавая. — Ты ведь не такой…       — Уходи, Эмиль! — резко, грубо, нервно. — Я не хочу тебя здесь видеть!       — Давай просто поговорим, ладно? — руки вскинуты в примирительном жесте, в глазах слабая надежда. Он хочет вернуть Мартена? Значит, они не вместе? — Ну зачем тебе все это? Посмотри на него — калека, не способный даже слова произнести, а я здесь, рядом и готов простить все…       — Пошел вон! — прорычал Фуркад, не сводя острого взгляда с норвежца. — Мне не нужно твое прощение, слышишь? Все кончено. Все!       — Мартен…       — Уходи, не стану повторять.       Француз отвернулся и посмотрел на лежащего Шипулина, встречаясь с его взглядом. Вздрогнув, Антон быстро закрыл глаза, не желая видеть, не желая понимать те чувства, что промелькнули на лице мужчины. Слишком больно и страшно поверить — удивление, надежда, радость — что подобные эмоции относились именно к нему, к его состоянию. Нельзя показывать своей слабости, беспомощности. Слишком неприятно и унизительно это все.       — Антон? Ты очнулся?       Увидел. Понял ведь все. Уже не отвертеться и не притвориться.       Громкие шаги, брошенная напоследок фраза, хлопок двери. Но все это не важно, поскольку теперь Антон может чувствовать сильные, горячие, и в то же время нежные прикосновения рук. Они приподнимают, поддерживая за спину, усаживают, разворачивают, прислоняя спиной к груди француза, и тут же крепко обнимают. Волнообразные боли в пояснице заставили поморщиться и тихонько простонать, не выдержав. И тихий голос, вонзающийся в сознание, возрождающий позабытое чувство страха и бессилия.       — Прости, прости! Вот так, сейчас! Боже! Ты меня слышишь… наконец-то! Я знал! Верил, что ты очнешься, Антон, — Мартен опустил голову на его плечо, уткнувшись носом в шею, и облегченно вздохнул, словно огромный груз упал с его души. — Пожалуйста, посмотри на меня еще раз. Я прошу, — прошептал Фуркад, чуть сдвинувшись влево, чтобы видеть его глаза.       Невозможно отказать, нельзя сопротивляться этой просьбе… нет, мольбе. Сердце так сильно забилось в груди, что, казалось, вот-вот вырвется наружу. Он может теперь слышать его стук, ощущать эти частые-частые удары. Он жив.       Открыв глаза, посмотрел на Мартена, который тут же заулыбался и вновь прижался к теплой спине россиянина, беря его руку и сжимая в ладонях.       — Как хорошо, — произнес француз, — мне даже не верится, что ты смог, что услышал меня. Прости, Антон, прости.       Шипулин не мог больше выносить этого тона. Слишком много того, о чем боялся даже мечтать — слишком много теплоты и раскаяния. Так нежно, так непривычно мягко, так успокаивающе.       — Антон! Пожалуйста, не оставляй меня больше.       Голос раздавался словно в голове, погружая в глубокий и вязкий сон. Вновь туман, и будто падение с крыши — медленное, томительное, пугающее. Холод постоянно сменялся жаром и наоборот. Тело то трясло от озноба, а то и вовсе становилось невыносимо горячим. Воздуха не хватало, он открывал и закрывал рот, стараясь вдохнуть поглубже, почувствовать, как в легкие проникает такой желанный и нужный кислород.       И снова чьи-то руки. Легкие прикосновения, успокаивающие, убаюкивающие, обнимающие. И голос. Он все говорил и говорил, не умолкая ни на минуту, рассказывая, объясняя.       — Помнишь, в тот день, когда ты ушел… — он то проваливался в пустоту, замолкая, то выныривал из глубоко омута, отдаваясь громким эхом в сознании. — Когда и произошла авария... я... я не могу спокойно вспоминать тот момент, когда ты оттолкнул меня. Я только хочу, чтобы ты знал, чтобы понимал — это не какая-то благодарность. Нет. Я все тебе объясню, ты только останься со мной. Останься.       Опять провал. Темно и пусто, но по-прежнему тепло в области сердца, словно кто-то согревал его, прижимая к себе, шепча на ухо слова, смысл которых терялся в черном бархате сна.       — Я столько всего хочу тебе сказать... Просто приди в себя, и я смогу попросить прощения, наконец. За свои поступки, за свои слова. За все.       Так удивительно, так непривычно и так странно. Мартен волновался за него, переживал, бросил все только для того, чтобы быть рядом. А что же сам Антон? Что он теперь может дать ему? Калека, паралитик, который даже рукой пошевелить не может. Зачем он нужен ему такой?       — Хочу, чтобы ты был рядом. Всегда.       Он уговаривал его, стараясь говорить как можно более убедительно, не выдавая своего страха, скрывая растущую внутри пустоту. Мартен очень боялся, что не сможет вернуть его, что Антон просто не захочет после всего, что произошло, остаться рядом с ним. И эти мысли, сомнения словно кислота разъедали уверенность и надежду.

***

      Открыв глаза, мужчина в удивлении уставился в белый потолок, расцвеченный желтовато-коричневыми полосками, бликами солнечных зайчиков, проникающих через окно. Все было по-другому: больничная палата, или его куда-то перевезли? Скорее всего, просто другая больница: жалюзи на окнах, медицинская карточка, приклеенная к изножью постели, небольшая раковина у двери. Да, пожалуй, он все еще в больнице. Повернув голову, Шипулин заметил спящего в кресле в неудобной позе Мартена. Видимо, он читал ему — на коленях лежала книга — и так и уснул.       Прислушавшись к своим ощущениям, Антон понял, что чувствует себя гораздо лучше, чем в момент последнего пробуждения. Ничего не болело, руки двигались, ноги… здесь и так все понятно, но в пояснице пропала ноющая боль.       — Мартен?       Голос все равно слабый, но достаточно громкий, чтобы его можно было услышать. И француз услышал. Резко открыв глаза, он сразу же посмотрел на кровать. Их взгляды встретились. Серые, наполненные удивлением и замешательством; карие, в которых плескались страх и сомнения.       — Антон… — выдохнул мужчина и кинулся к нему, присаживаясь рядом на кровать. Он помог Шипулину сесть, аккуратно поддерживая за спину, подложил к пояснице подушку, чтобы ему облокотиться можно было с удобством. — Ты проснулся? Боже, а я уже начал думать, что могу потерять тебя. Я так испугался! Как ты себя чувствуешь? Ничего не болит? Можешь сжать мою ладонь? А голова? Спина?       Мартен буквально завалил его вопросами, взволнованно вглядываясь в бледное лицо мужчины. Он ощупывал его плечи, руки, живот, словно и не веря в то, что с Антоном действительно все в порядке.       — Ничего не болит, — прохрипел россиянин, чуть улыбаясь такому искреннему беспокойству. — Пить хочу.       — Да-да, сейчас! — и Фуркад, поднявшись, почти добежал до небольшого столика у окна, на котором стоял кувшин с водой. — Поверить не могу. Достучался. Достучался!       — Что? — переспросил Шипулин, поднимая руки, пытаясь самостоятельно взять стакан. Попытка вышла неудачной — пальцы не смогли обхватить его, слабость еще не прошла. — Черт!       — Все хорошо, я помогу, — тихо произнес Мартен. Поддерживая Антона за спину, он поднес стакан к его губам. — Вот так… пей. Ничего, нормально. Не надо, пожалуйста, позволь мне просто помочь тебе, ладно?       Слова тихо разносились по комнате. Он должен был говорить, иначе просто сойдет с ума от отчаяния и собственного бессилия. Все это никак не хотело уходить, оставить уже его в покое, дать насладиться этим долгожданным моментом.       Антон здесь, с ним, живой. Очнулся, говорит, а что еще нужно? Это было единственное желание француза, которое исполнилось.       Фуркад поставил на тумбочку у кровати пустой стакан и взглянул в серые глаза. Все еще не отпуская мужчину, крепко держа его за плечи, Мартен старался разглядеть на его лице хоть какие-то ответы на свои вопросы. Было так невыносимо страшно ожидать, когда он очнется, не зная, захочет ли видеть его Антон?       — Останься со мной, — в который уже раз повторил француз, затаив дыхание, словно ожидая объявления смертного приговора или помилования. Проходит секунда, другая, и Мартен уже готов выть от отчаяния, но раздается тихий и долгожданный ответ:       — Хорошо, — и снова эта мимолетная, усталая, но такая родная улыбка.       Мартен обхватил ладонями лицо мужчины, встретив удивленный взгляд, и, наклонившись, поцеловал. Сначала мягко, будто сомневаясь, стесняясь, боясь отказа. Накрыв его губы своими, он продолжил уже более настойчиво, впервые прикасаясь к нему так — без хозяйского требования, без уничтожающего, опустошающего и высушивающего душу эгоизма.       Голова закружилась, ладони задрожали от волнения и одновременно облегчения. Почувствовав, как Антон отвечает на его поцелуй, Мартен еще крепче прижал его к себе.       — Я больше никогда тебя не отпущу, — выдохнул француз, чуть отстранившись. Он провел большим пальцем по щеке Антона, — прости, что был таким идиотом!       Шипулин поверить не мог, что наконец-то почувствовал эти губы. Что теперь они по-настоящему стали его. Как и этот мужчина, сидящий сейчас напротив. Он почти физически мог ощутить волнение и испуг, волнами исходящие от француза. Хотелось успокоить, хотелось обнадежить, просто пережить эти моменты вместе.       Подняв руки, он дотронулся пальцами до груди Мартена. Пальцы все еще сильно дрожали, но и эта слабость уходила, стоило лишь прикоснуться к любимому человеку. Он словно исцелял его, придавал сил, заряжал жизнью. Полная противоположность тому, что было: раньше француз всегда только брал, ничего не давая взамен, выпивая до последней капли.       — Люблю.       Теперь признание не казалось таким бессмысленным и нежеланным, как раньше. Теперь оно стало необходимо. И Мартен верил, что сможет все исправить.