Liberty in...

Глава 1. Я - Джон Ватсон. Я – Джон Ватсон, рядовой лондонец, коренной житель этого бешеного мегаполиса, живущий в безумном ритме города, заточенный в тиски небоскребов, стекла, зеркал, галогенного света и мишуры, которая искусно скрывает всю грязь и пороки, как города, так и живущих здесь людей. Я работаю педиатром в городской поликлинике и люблю свою профессию. И детей люблю. Всегда удивлялся некоторым своим коллегам, которые язвительно посмеивались в курилке или за чашкой кофе в ординаторской, говоря, что нет чудесней профессии врача, вот только бы еще пациенты не донимали! Я этого никогда не понимал и не одобрял. Как можно лечить людей и не сопереживать им? Не сочувствовать? Особенно это касается маленьких и пухленьких, кудрявых или с забавным ершиком мягких волос, большеглазых и таких доверчивых людей. Так вот, я люблю свою работу и своих пациентов. А еще я один. Совсем. Нет, конечно, это не совсем так. Я не одинок вовсе, вокруг меня десятки знакомых, коллег, но я один в том смысле, что нет рядом со мной людей, о которых хотелось бы заботиться, ради которых хотелось бы побыстрее уйти с работы и уютно развалиться на диване в ожидании ужина, с которыми хотелось бы разорвать подушку, раскидать по всему дому перья и, смеясь, чихать и отплевываться… Мне было 26 лет, когда я женился. Она была чудной, я был влюблен, как дурак, и совершенно неадекватен… Мы прожили шесть лет, полных шесть лет и, полагаю, были счастливы первые года четыре. Жили ожиданием, покупали посуду, гуляли в парке, ездили на море. И ждали. Но шли дни, месяцы, годы, а ожидание так и оставалось лишь ожиданием. Начались ссоры, срывы, нервы. Был ли я виноват? Конечно, спустя столько лет, я осознаю это бремя вины на себе, потому что я – мужчина и должен был сдерживаться. Но… Но к своим тридцати годам я до последней степени извелся ожиданием и впал в жуткое отчаяние от своей мужской несостоятельности. Я не мог зачать ребенка, не мог осчастливить супругу, подарив ей радость материнства, не мог считать себя полноценным членом общества. Я сам себе казался уродом, кем-то не от мира сего, изгоем и калекой... Я стал до крайности раздражительным, злым, меня всё перестало радовать. Тайно от своей жены я начал обследование и через полгода томительных ожиданий результаты были готовы. В тот вечер я ввалился в дом в омерзительном состоянии. Был пьян, растрепан и безнадежно раздавлен действительностью, что лежала в моем кармане, аккуратно напечатанная ровными столбцами цифр. Это была констатация моей несостоятельности, как мужчины, как мужа… Я ничего не сказал ей, только прятал глаза и крепко сжимал результаты в кармане куртки. Но как ни странно, дальнейшая жизнь пошла своим чередом: я продолжал работать, она хранила семейный очаг и мы оба усиленно делали вид, что не случилось ничего страшного. В этом самообмане нам жилось привычно, хотя игнорировать пепел былых отношений, осевший в наших сердцах, с каждым днем было все сложнее. Мы замолчали. Оба. Как-то сами собой исчезли темы для разговоров; общие интересы, когда-то очень нас увлекавшие, казались идиотскими и неинтересными. Статика. Я никогда не любил физику, но именно тогда понял, что это такое – утро-кофе-работа-кофе-дом-кофе-ночь-кофе-утро. Тогда я понимал, что в моей жизни всё заменилось кофе – этим черным густым напитком, который был где-то лучше, где-то хуже, но мне было все равно – я делал первый глоток, испытывая ненависть к этому наркотику, и допивал все до последней капли. И снова по кругу. Мы прожили еще несколько лет в этом мутном желе, которое было нашей жизнью. А потом грянул гром! Я ждал его, я хотел, чтобы он накрыл меня с головой, чтобы меня пронзило молнией и разбило надвое, чтобы моё сердце вновь заколотилось и я почувствовал бы себя живым, настоящим, реальным. Она кричала и плакала, обвиняла меня, корила себя, швыряла в стену посуду, пачкала кровью изрезанных пальцев мебель и снова кричала. Я молчал и ненавидел себя. И её ненавидел тоже. И все думал и думал о том, что завтра нужно перейти на чай – крепкий, черный, с сахаром и молоком… Мы какое-то время еще пытались быть вместе, пока в нас тлели хоть какие-то чувства, пусть и ненавистные обоим, но когда все сменилось равнодушием, существовать на одной территории стало невыносимо. И, наконец, всё закончилось. Я тогда не был разбит, не был раздавлен, мне было лишь жаль того, что придется привыкать к новому месту жительства, менять свой мягкий матрас на чужой, неудобный, пить из другой кружки, жить другой жизнью. Перемены… Я их страшился и не любил. Даже, можно сказать, ненавидел, но в тот момент понимал, что иного выхода нет. И был благодарен жене за то, на что сам бы не решился: никогда бы не смог уйти и продолжал бы жить в этом мутном желе до конца своей обычной жизни. С тех пор прошло чуть больше года и мы ни разу не виделись. Я ушел с чемоданом в руках, она осталась в квартире. Я жутко злился на неё и на себя, но только до поры, пока не понял, что моя злость съедает меня изнутри. Сейчас я хочу, чтобы она была счастлива. Раз уж я не сумел сделать некогда любимую женщину счастливой, пусть другой мужчина, более мужчина, чем я, сможет дать ей счастье и радость материнства. Таких историй, как моя – сотни. Грустно? Боже, нет, конечно. Когда-то давно Я был счастлив, Я любил, Я летал, Я жил! Но все когда-то заканчивается, у кого-то лучше, у кого-то хуже. Моя семейная жизнь не сложилась, и я остался на обочине жизни одиноким человеком, с миллионом комплексов и проблем. Был лишь один плюс в моей жизни – кофе я больше не пил. И только один минус – я больше не собирался заводить отношения. Никакие. Вообще! Шел конец сентября, и погода стояла ужасная – пронизывающий ветер, колючий дождь и жуткий холод просто сводили с ума. Я проводил свой обычный день в поликлинике, принимая маленьких пациентов, и думал только о том, чтобы побыстрее добраться до квартиры и встать под горячий душ. Усталость и апатия сковывали меня изнутри. «Осенний авитаминоз» - убеждал я сам себя и продолжал грустно улыбаться детям. Когда рабочий день, наконец, подошел к концу, я был выжат до последней капли и, даже не заботясь о том, чтобы закончить бумажную работу, покинул свой кабинет. На улице было жутко – ветер, кажется, пробирал до самых косточек, утепленная куртка не спасала и кожа покрылась крупными мурашками. Меня бил озноб. Я шел быстрым шагом, кутаясь в одежду, и мечтал только о том, чтобы быстрее забраться в постель. Но стоило вытащить нос из воротника своей куртки, как я едва не застонал от недовольства – около моей двери в ожидании стояла квартирная хозяйка. Она была шире двери раза в два и держала на руках такого же толстого кролика. В такие моменты в голову лезут совершенно нелепые мысли, вот я и представил себе, как моя несчастная необъятная соседка принимает ванну. Я отчего-то подумал, что она обязательно должна в ней застрять – просто застрять в этих гладких белых тисках и начать биться от безысходности, верещать, вероятно, как подстреленный тюлень, и смотреть покрасневшими от слез глазами-щелочками в грязноватый кафель собственной ванной комнаты. Я потряс головой, прогоняя видение, и достал из сумки связку ключей. Хозяйка взирала на меня с немым укором, оглаживая своё животное, которое, похоже, было скорее мертвым, чем живым, и я поневоле пожалел скотинку. Наконец, необъятное тело выплюнуло в мою сторону череду слов, от которых меня кинуло в дрожь. - Доктор Ватсон, я уже битый час жду вас! Где вас носит? Её голос был до крайности противным, и я не смог сдержать себя и поморщился. - Я работал, миссис Гольдберг. Толстуха преграждала путь к двери, чем невероятно меня раздражала. Прикрыв глаза, заставлял себя успокоиться, чтобы не разразиться грозной тирадой в адрес домовладелицы, а та скользила маленькими свинячьими глазками по мне и довольно поджимала тонкие губы. Её лицо при этом было похоже на щербатую грушу, слегка подгнившую, но мнящую себя весьма привлекательной для голодных до фруктов глаз. - Горите на работе, доктор? Сгорите на работе! А такой хороший, положительный и ни с кем не встречается, а? Моя Сьюзи - милая пташка, настолько милая, что я не могу порой взгляда от неё отвести. Ох, и красивой парой вы будете, чудесной, восхитительной. - Ч-что? - я сильно закашлялся и от неожиданности открыл рот. - Она составит вам чудесную партию, моя Сью. Такой презентабельный мужчина в самом расцвете сил, полон энергии, жизни, света и тепла – вы мечта, доктор. И будь я помоложе… - Вы когда свою вставную челюсть последний раз полоскали? В позапрошлогодний четверг? Так займитесь уже своим ртом, потому что из него несет, как из поганой мусорной кучи! Если вы сдаете мне квартиру, то это не дает вам никакого морального права стоять тут всеми своими сто пятьюдесятью килограммами и указывать мне на соответствие меня вашим идеалам и мечтам вашей милой, - я возвел глаза к потолку, - эээ, как её бишь? Сью? Она не кудряшка? Или кудряшка? Брюнетка, пятый размер, тонкая талия, полное отсутствие целлюлита и мозгов – самое то! Где она? Меня несло. Несло так, что я каким-то отдаленным краем сознания понимал – нельзя, так нельзя себя вести, но я вел, продолжая говорить, саркастично выплевывая фразу за фразой. - Нет? Она всего на десять кило меньше вас? Она меня раздавит, расплющит своей любовью и жиром, так что, превосходнейшая миссис Гольдберг, пошли бы вы отсюда вон! Я хочу домой! То, что происходило с лицом толстухи, передать словами невозможно, потому что она то бледнела, то краснела, то шла лиловыми трупными пятнами, открывая и закрывая рот в безмолвном ужасе. - Да как вы… - Смею! Завтра съеду! Нет, сегодня! Пропустите меня. Я отодвинул совершенно ошалевшую даму в сторону и вставил ключ в замочную скважину. Видимо, оторопь хозяйки прошла, и она, встрепенувшись всей своей массой, вдруг зашипела, приблизив ко мне своё свинячье лицо: - Да ты… Ты? Ты же просто… просто импотент и педик! Ты педик и импотент! Я отстранился подальше, изолируя себя от брызжущей слюной хозяйки, и расплылся в довольной улыбке. - Да! Я гомосексуалист и импотент! Боюсь, Сью будет крайне разочарована таким поворотом событий, потому что на её габаритные размеры можно разве что обои клеить, а я, знаете ли, совершенно не силен в дизайнерской профессии. - Да как ты… Вы… - Посмел! Не жалею! Прощайте! Я захлопнул перед совершенно пунцовой хозяйкой дверь уже не своей квартиры и молча взвыл – ну что за день сегодня такой! Что же это за напасть такая!!! Стоило успокоиться, но адреналин в крови бурлил так сильно, что я не мог просто оставаться на месте – хотелось двигаться, что-то делать, куда-то идти. И я пошел. В дверь нещадно колотилась Гольдберг, и вариант снова встретиться с ней лицом к лицу приводил меня в ужас, а потому я, схватив весь свой стратегический финансовый запас, распахнул окно и вылез на парапет дома. Убеждая себя, что второй этаж не так уж и страшен, и холодея каждой клеткой, медленно двигался в сторону пожарной лестницы. Я резко схватился за металлические трубы и, рванув на себя вышеозначенный предмет моего спасения, рвано выдохнул и быстро спустился вниз. Я шел по улице в распахнутой куртке, растрепанный и счастливый, довольный просто до безобразия, не мог стереть с губ улыбку дебила и говорил вслух: - Ты чему радуешься? Идиот! Ты без жилья! И скорее всего без своего гребаного барахла, так какого же гребаного хера ты лыбишься так, будто выиграл в лотерее миллион фунтов? Люди оборачивались мне вслед, но меня это не волновало. Я шел вперед, чувствуя себя каким-то Рескатором, пиратом Средиземноморья, таким величественным и открытым всем ветрам… Меня несло вперед на волнах адреналина и возбуждения, пока я, наконец, не понял, что продрог до мозга костей и едва могу шевелить пальцами от холода. Оглядевшись по сторонам, я углядел вывеску «Speedy`s» и, не мешкая ни секунды, переступил порог кафетерия. Горячий напиток, горячий сэндвич и горячий калорифер сбоку – это было восхитительно. Я впитывал блаженное тепло, отходя от адреналинового мандража, и ел свой бутерброд. О, такого вкусного сэндвича я не пробовал сотню лет. И чай был чудный, совершенно потрясающий и очень, очень, очень, обжигающе горячий! Когда я утолил первый голод, то почувствовал, как заметно расслабился. На улице было уже темно, а на часах всего-то пять часов вечера. Дома у меня, теперь, кажется, не было, так что я особо никуда не торопился. Как бы ни странно это было, но рациональная часть моего сознания крепко спала, убаюканная горячим воздухом калорифера и вкусом ветчины, а мой романтичный настрой вспыхнул буйным цветом, толкая на приключения. Я до такой степени погрузился в свои корсарские мысли, что совершенно не обратил внимания на то, что у столика кто-то стоит. Нехотя оторвался от созерцания собственного отражения в окне и поднял глаза. Знакомое лицо улыбалось мне так открыто, что я даже немного опешил. - Джон Ватсон! - И вы тоже? – попытался сострить я, и человек затрясся в приступе хохота. - Все такой же юморист, как всегда. - Майк? – я не мог поверить глазам. - Ага… Помнишь худышку Стемфорда? Майк Стемфорд был моим одноклассником, почти другом. Точнее, он постоянно таскался за мной всюду, а у меня никогда не хватало сил отбрить его подальше. На выпускном мне пришлось тащить его через коридор преподавателей, в стельку пьяного, а в академии Майк вообще прилип ко мне намертво, надеясь хоть так поиметь популярность у противоположного пола. - Ты изрядно закруглел, Майки. Присядешь? - Ага! А я за чаем заскочил, вижу – сидишь, ты, не ты? Ничего не пойму - взгляд мечтательный, счастливый такой… Да я тебя таким со времен бабсклея не видел! - Да, Майки, время идет... Как сам? Чем дышишь? Стемфорд развалился напротив меня и, улыбаясь во весь рот и забавно морща лоб, произнес: - Да Бартс все, будь он неладен! - Стемфорд, только не говори, что дальше морга ты так и не пошел! Майк насупился, обиженно засопел и ответил: - Бартс – это не только морг, но еще четыре этажа живого материала. - Материала? Это ты так больных называешь? Я захохотал. Майк посмотрел на меня и, не сдержавшись, разразился смехом в ответ. - Да как-то не задалось с другими. Ты ушел, а я остался, прижился. Да и сейчас ничего менять не хочу: стабильность для моей жены – это самое главное. - Женат? Молодец. - Ага, ждем второго. Господи, как бы хотелось с тобой пивка выпить, но Крисси терпеть не может запах алкоголя – так что не буду. - Да я не пью, Майки, так что не переживай. - Проблемы с алкоголем? Я снова рассмеялся и покачал головой: - Просто не пью, с некоторых пор открыл в себе непереносимость этого продукта употребления. - Жаль, Джонни, очень жаль. А у тебя-то как? Я сделал большой глоток немного остывшего чая и улыбнулся. - Детей лечу, мамочек прессую, живу нигде, сплю никак. Стемфорд открыл рот и заморгал, не понимая ни слова из сказанного. - Поругался с квартирной хозяйкой – пыталась меня сосватать. Ненавижу, когда суют нос в мои дела. - Узнаю молодчика Джонни! Тебе палец в рот не клади? Откусишь? - Ага, раньше бы откусил, сейчас даже не стреляю, лишь отстреливаюсь… - Слушай, я могу тебе помочь! - Майки… Я уже собрался наотрез отказаться от навязчивой помощи бывшего сокурсника, но тот оказался настойчивее, чем я предполагал, и быстро тараторил: - Я могу тебе помочь с жильем! Где ты найдешь сейчас квартиру, хотя бы временную, ну? Соглашайся, Джонни, тебе все равно нечего терять. И Стемфорд был прав – терять мне действительно было нечего, а ночевать и вправду – негде. - И куда идти?