Куклы и кукловоды

      Флиппи сидел в промятом кресле, внимательно разглядывая покрытое пушистыми перьями небо за кругленьким окном. Облака напоминали ему овечью шерсть, он и сам удивлялся, почему у него возникла такая странная ассоциация. Но это было так.       Ветеран меланхолично и бездумно оглядывал небеса, пока неожиданный объект не приковал к себе все его внимание. На всклоченной шерсти облаков появилось маленькое алое пятно. Флиппи сильно напрягся от такого яркого оттенка красного, прищурив глаза и наблюдая за красной капелькой. Сфокусировав зрение, Прапор осознал, что это был обычный шарик, потерянный кем-то по рассеянности, или просто надоевший своему бывшему владельцу.       Медведь наблюдал, как шарик прочерчивает пушистые облака, быстро направляясь к сияющему солнцу. При этом ветерану привиделось, будто это полотно, на котором запечатлели, как кто-то планомерно разрезает несчастную овечку. Флиппи зябко поежился, выкидывая из головы убийственную ассоциацию, а в груди Прапора появилось неприятное щемящее предчувствие надвигающейся беды. Он весь напрягся, вздувая жилы на шее и сжимая лапы в кулаки...       Но ничего не произошло. Флиппи все сидел и выжидал напасти, ерзая в комфортном кресле, скрипя зубами да щелкая пальцами, но не случилось никакой беды. Не случилось вообще ничего. Ни дуновения ветерка в почти наглухо закрытое окно, ни трели птиц, ни слащавой болтовни беспечно гуляющих жителей. Тишина и застой. Даже воздух в объемной комнате казался каким-то затхлым, недвижимым, остановившим свою извечную циркуляцию тепловых потоков. Он обволакивал Прапора, подобно одеялу, баюкая внимание ветерана, расслабляя его мышцы, вгоняя в тоску и депрессию.       И вскоре Флиппи поддался дурману этого томного одеяла. Медведь облегченно выдохнул, разжав кулаки и растекаясь в мягком кресле. Ему вдруг стало до чертиков скучно. Сегодня вечером его друзья решили устроить посиделки на опушке леса. Костер, ночное небо, шашлыки — все как на заказ. И его, конечно, тоже пригласили. Однако до вечера было еще далеко, а медведь уже измывался от нетерпения посидеть перед пляшущим огоньком, попробовать жареное мясо под аккомпанемент трескающих в костре полешек.       А вместо этого ветеран просиживал антикварное кресло в окружении таких же раритетных и старых вещей. Филантропом Прапор не был ни в коем случае, он понятия не имел даже насчет цены окружающих его вещей, а уж про их подлинный возраст он даже думать боялся.       Все эти предметы достались Флиппи как насмешливое упоминание о войне, прочесавшей мир кровавыми граблями полтора года назад, забравшей с собой всех его родственников и друзей. Медведь тяжело взглянул на собрание средневековых доспехов и оружия в левом углу просторной комнаты, доставшееся Прапору от почившего Снейка. Перевел взгляд направо, скользя глазами по античным вазам и фрескам, бывшим наследием погибшего Ка-Бума. Они были отшельниками, у них у обоих не было семьи и друзей. Потому они еще в начале войны завещали все свои пожитки Флиппи, их бессменному боевому товарищу и единственному приятелю.       — Простите меня, — неразборчивый шепот разбил тягучую тишину.       Ветеран не понимал, почему глазам так горячо, из-за чего так сложно сделать вдох, сглотнуть. Ведь он уже тысячи раз приходил на их могилы, не спал ночами, каждое воскресенье ходил в церковь и ставил свечи за упокой. Казалось бы, полтора года прошло. Казалось бы, медведь должен был принять их гибель, но мрачные воспоминания не покидали его. Каждую ночь ветеран извинялся перед Снейки и Ка-Бумом за свою несостоятельность, непрофессионализм, халатность, ставшие причиной их гибели. Каждую ночь медведь вспоминал своих родителей, погибших от артобстрела за день до его возвращения.       Каждое утро Флиппи брал из шкафчика над раковиной семь таблеток мощных успокоительных и, наплевав на правило: "1 неделя = 1 таблетка", активно убивал себя лекарствами. Слишком тяжело просыпаться в холодном поту каждую ночь, вспоминая только что приснившихся боевых товарищей. Расстреливаемых, сжигаемых, подрываемых, давимых гусеницами тяжелых танков, запихиваемых меж шипастых барабанов измельчителей. Слишком тяжело помнить столько смертей. Слишком тяжело быть их виновником.       Прапор давно уже осознал, что под кроватью, изрезанной ножом в порыве ночных кошмаров, живут не монстры, а изувеченные трупы родственников и друзей. Они ворочаются прямо под боком, тихо смеясь и источая зловонные миазмы безумия: взрывающийся ад, пламя огнеметов, шум артобстрела. Превращая каждый день измученного ветерана в исковерканный и испепеленный ад.       «Скоро ты присоединишься к своим товарищам, ведь все мертвы».       Невозможно, не нужно. Это бесполезно. Треск ломаемых костей, звук плоти, шипящей под струей пламени из вражеского огнемета. Каждый день, каждый час. Разрывающиеся снаряды, отступление. Распростертые тела, изувеченные до непознаваемых кусков мяса. Отчаянная ответная атака, безумная попытка вырваться из западни, в которую отряд Флиппи загнал себя сам. Женщины и дети вырезаны как скот. Неужто и они тоже враги? Города побежденных сожжены дотла, впрочем, как и города победителей.       — Бессмыслица... — прошептал Прапор, вспоминая десять месяцев в окопах. Почти год в грязи и крови, непрестанные атаки неприятеля, отчаянная оборона, жалкие попытки наступления. Треск оружия и свист пуль, мирные деревни, залитые алым... «      — Командир, в чем смысл этого приказа?! Это же невинные дети!       — Заткнись, паразит, они все наши враги. Оружие на изготовку. Огонь по команде.       — Но...       — Готовься!       — Мама, зачем эти дяди наставили на нас оружие? Они же в военной форме, а наш папа говорил, что все военные ― герои!       — Целься!       — Успокойся, мое солнышко, иди ко мне и закрой глаза. Все будет хорошо, мы скоро увидим папу.       — Огонь!!»       — Не нужно... — Прапор тихо всхлипнул, уставившись в пол немигающими красными глазами. Галлоны крови, мольбы о пощаде и предсмертные крики сливаются в одну сплошную бурую кляксу. Хладные тела под кроватью тихо шепчут из тьмы, зовя в мир без воспоминаний, без боли и отчаяния. Такой прекрасный, но недосягаемый мир. Ведь доступ закрыт уже навсегда.       «Нельзя умереть физически, будучи выжившим. Эту печать несут до конца жизни, увядая и погибая духовно, не имея права отнять ее, ведь соратники ― умерли, а ты ― выжил. У тебя нет власти подвести их, закончив подаренную тебе жизнь. Мучайся и доживай свой век седым, будучи тридцатилетним. Линии на ладонях уже не читаются под толстым слоем мозолей и шрамов, глаза уже не могут подняться вверх, будучи прикованными к земле. Прикованными к прошлому».       Флиппи моргнул, шмыгнув носом и прерывисто вдохнув. Солдаты не плачут, даже бывшие. Прапор встал с кресла и несмелым шагом пошел вперед, водя перед собой лапами, будто был слепцом. Ему пришлось закрыть глаза из-за пульсирующей мигрени, вызванной неконтролируемым потреблением лекарств. Ноги подкашивались в результате шести попаданий в бедро, спина ныла от многочисленных ранений прошлого, шрам на груди горел из-за глубоких вдохов, кисти дрожали, вспоминая операцию в полевых условиях по пришиванию оторванных ладоней.       Так он и добрался до ванной, пытаясь стряхнуть с глаз мутную пелену головной боли. Лапа ударила по дверце, чуть не выбив ее ко всем чертям. Дрожащие пальцы протянулись к вытянутой белой баночке без этикетки, схватили ее и сорвали коричневатую крышку, швыряя кругляшок из пластика на кафельный пол. Зеленая рука судорожно дернулась вверх, жаждущая пасть открылась, с радостью принимая в себя ядовитую дозу лекарств.       «Минус четыре месяца» — с грустной ухмылкой подумал Прапор, глотая сразу двенадцать таблеток в попытке избавиться от преследовавших его отрывков воспоминаний, окрашенных во все оттенки красного. Дымчатая пелена все никак не желала спадать, окутывая своими извивающимися щупальцами страдальческий разум, давя на глаза и сжимая барабанные перепонки.       Ветеран ошибся. Такая громадная доза, выпитая за единственный раз, сокращала жизнь сразу на шесть месяцев.       Пустая емкость полетела на пол, глухо стукнувшись о кафельную поверхность. Флиппи улыбнулся, чувствуя, как его разум потихоньку впадает в кому. Воспоминания ушли, лица друзей и родителей пропали. Остались лишь пустота и туманное умиротворение, идущие вперемешку с почти что наркотическим опьянением. Ему не впервой терять сознание от ужасной дозы. Медведь зашатался, опуская веки, и безвольно упал мордой вниз, продолжая вымученно улыбаться. Ванная комната огласилась неприятным хлопком, словно кто-то уронил размороженное мясо. Флиппи нелепо раскинул конечности и чисто инстинктивно повернул голову набок за секунду до полной отключки. Берет слетел с мохнатой головы ветерана, а из его левого уха показалась тоненькая струйка крови, берущая начало от лопнувших из-за перенапряжения лекарственной стимуляцией сосудов.       Это третье кровоизлияние в мозг за неделю.       Это еще минус пять месяцев.

***

      Каддлз сидел на скамеечке, ожидая, пока его подруга наболтается с продавцом мороженного и принесет ему уже шоколадный рожок. Как можно было десять минуть говорить с сурком в глыбе льда, не производящим никаких звуков? По правде говоря, этот вопрос уже давно не занимал Лапочку. Ибо его розовая спутница могла болтать сколько угодно, с кем угодно, о чем угодно. Такой уж склад характера. Обилие слов было такой же нормой для Гигглз, как и ее постоянный смех: звонкий, жизнерадостный. Часто даже и не над шутками да веселыми историями, но над манерой собеседника говорить, над облачком в форме сердечка, над кошкой с взъерошенным хвостом. За эту необычную черту ее и прозвали Смешинкой, а данное прозвище прочно закрепилось за жизнерадостной девушкой, иногда даже вытесняя настоящее имя.       — Лапа, я мороженного купила! — радостно воскликнула Гигглз, в конце фразы хихикнув и прикрыв рот лапой, будто бы в знак неловкости. Она однажды сказала Каддлзу по секрету, что считает свою улыбку некрасивой. Поэтому и закрывает лицо рукой, дабы никто не засмеял. Впрочем, Смешинке это не помогло, ибо кролик умудрился поднять девушку на смех сразу же после ее заявления. Ведь даже само предположение о некрасивости этой аккуратной улыбочки было смешным до колик бредом.       — А ты о чем с ним долго так болтала? — с ноткой недовольства спросил парень, благодарно принимая вафельный рожок с шоколадным шариком наверху, облитым клубничным сиропом.       — Ой, ты не поверишь, но мне Кро-Мармот рассказал, что он видел живого динозавра! — восторженно воскликнула девушка, вгрызаясь белоснежными зубами в свою холодную сферку мороженного, оказавшуюся ванильным пломбиром с банановым сиропом. Гигглз плюхнулась на скамейку рядом с Лапочкой и положила свою розовую голову, украшенную большим красным бантом, на плечо парня, заурчав от удовольствия. Сейчас Смешинка напоминала ласкающуюся кошку.       — Так он это всем уж по три раза рассказывал, — вздохнув, заметил Каддлз, продолжая медленно сокращать объем шоколадного шарика.       — Ну и что, он же такой интересный рассказчик! — игривым тоном ответила Гигглз, легонько дернув кролика за торчащее желтое ухо и глубже погружая передние зубы в ледяную сладость.       Лапочка ничего не ответил на последнее заявление, ему это было просто не надо. Каддлз болтал лапами, обутыми в домашние розовые тапочки, рассматривал сочную зелень лужаек и мозаичные вкрапления ярких цветов. Облака лениво продвигались по небесному полотну, выстраиваясь в причудливые рваные формы, завиваясь, словно древние бараньи рога.       Смешинка вновь дернула кролика за ухо и собралась было откусить еще чуть желтоватого мороженного. Но тут ее пломбир с бананом в вафельном рожке принял печальную кончину. Сладость мигом оказалась на сероватом асфальте, расплескивая свое холодное содержимое.       По мирной улочке прошелся несвойственный для широты Хэппи-Фореста ураганный порыв ветра, вырвавший из тонких пальцев девушки вафельный стаканчик вместе с остатками бананового шарика. Облака зефирок и овечьей шерсти превратились в рваные лохмотья, дернувшиеся по направлению чуть ли не штормового ветра. Смешинка в ужасе вцепилась в светлый мех на груди Каддлза, заставляя последнего тоже выронить удержанное чистым чудом мороженное. Кролик от таких неожиданностей прижал свои вытянутые локаторы к голове, одним ухом закрывая Гигглз половину лица, а вторым приминая шерсть на щеке и заминая на ней все свои усы. У Лапочки всегда было по три вытянутых серебристых уса на обоих щеках, впрочем, как и у всех представителей его вида, однако их никто не замечал. Они были как кольца Юпитера: на самом деле они есть, но настолько тонкие, что надо смотреть под определенным углом, дабы хоть что-нибудь разглядеть.       Воздействие на чувствительные усики подействовало на кролика, подобно ушату холодной воды. Каддлз встрепенулся и откинул уши, немного смущаясь своей трусливой природы, от которой так хотел избавиться, забываясь в опасных трюках и всплесках гормонов во время их выполнения.       Гигглз мило чихнула, закрыв розовый носик лапой и неловко улыбнувшись. Уши у кролика были очень мохнатые и щекотливые, будто гусиное перо, а когда Лапочка резко отдернул их, проведя всей длиной курчавой шерсти по чувствительному сердечку носа, то бурундучиха не смогла сдержать мокрого чиха.       — Мороженке капут, — вытерев блестящий влагой нос, справедливо заметила Гигглз, грустно рассматривая падшую в борьбе с ветром сладость, — Ну, и чем теперь займемся?       Каддлз почесал голову за ухом, уже привыкнув к такой особенности разговора Смешинки, как резкая смена тем и вечные вопросы: «Что делать будем?». Посмотрел на белоснежные облачка, разорванные ветром, который исчез столь же внезапно, как и появился. Затем перевел взгляд своих солнечных глаз на ближайшее дерево, оказавшееся достаточно старым дубом с раскидистой кроной и уютным дуплом посередине. На жилистых ветках, среди налитых зеленой жизнью листьев, печально болталась красная резинка, некогда бывшая воздушным шариком. Видимо, бедный шарик остался без хозяина и его унесло адским порывом ветра, бросив на острые ветки и закончив его жизнь, подобно мыльному пузырю.       Лопнувший шарик, однако, оказался для кролика источником мыслей о том, чем ему со своей девушкой заняться. Причем, не самым плохим.       — А ты с Флаки сегодня связывалась, нет? — начал кролик, вставая с зеленой скамеечки и протягивая лапу своей даме, — даже ее ведь пригласили на сегодняшний вечер и дали задание.       — Нет еще, — хихикнув, ответила Смешинка, принимая джентльменский жест и поднимаясь с крашеного дерева, — Предлагаешь к ней сходить, спросить, как все продвигается?       — Ага.       — Ну так я только за! Все равно мы с тобой сидим в этом парке, как плесень, даже и ноги толком не разминаем. На ней же вроде только шарики висят, да?       — Угу. Самое легкое доверили ей, уж с покупкой десятка шаров эта чудачка точно должна справится.       — Точно говоришь, Лапа! Хи-хи. Ой, слушай, а я вот только что вспомнила, как мы для Флиппи готовили вечеринку и доверили Флаки приготовить маленькие такие конфетки в форме треугольничков. А та за ними не уследила и все сладкое Натти слопал!       И с этими словами Гигглз залилась звонкой трелью смеха над комичной неудачей дикобразихи. Конечно, было невежливо смеяться над провалами других, но Смешинке это было простительно. Ведь делала бурундучиха это по-дружески, по-доброму. Она всегда после своего приятного, почти что детского, наивного и доброго смеха давала дельный совет, а затем даже пыталась показать на своем примере, как это делается. Хотя ее от последнего действия зачастую саму бросало в очередной приступ хихиканья от собственной, как ей казалось, неуклюжести. Что, конечно же, было не так.       Помимо случая на вечеринке, бурундучиха вспомнила еще гору смешных происшествий с участием Чудачки, оглашая улицу гармоничной смесью из чистого смеха и веселых историй. Лапочка же просто шел рядом и слушал свою девушку, в душе вновь удивляясь ее памяти и способностям к словотворению. Глаза кролика задорно скакали с места на место, подмечая всевозможные маловажные детали, а так же необычную пустоту на улицах в четыре часа дня.       Было и вправду до неприличия пустынно. По асфальтовой дорожке шла только знакомая нам парочка, не было даже машин, обычно гудящих и мерно плывущих по двухполосной проезжей части. Пару раз Лапочка незаметно подходил к Гигглз ближе и вставал боком, дабы последняя не заметила валяющейся на газоне пустой банки или фантика. Если бы последняя увидела это, тогда точно бы началась истерия и крики. Но об этом попозже.       Вот так они и дошли до дома Флаки. Затем поднялись на одинокую приземистую ступеньку и вытерли лапы о черный щетинистый коврик. Кролик подождал, пока его пассия закончит последнюю свою историю, а затем улыбнулся ей в знак почтения к ее ораторскому таланту, и нажал на маленькую кнопочку дверного звонка. Но, кругленькая дверца, выкрашенная в цвет кофе, даже и не думала открываться, выдавая отсутствие хозяина. Либо его крайнюю лень. Либо его крайний страх незнакомцев.       — Че-то не то, — содержательно выразилась Гигглз, когда Лапочка в пятый раз безответно стукнул по беленькой кнопочке, вызывая приглушенный щебечущий звук.       — Может, свалила куда? — недовольно бросил вопрос Каддлз, отходя от двери, и вместе с тем задумчиво всматриваясь в конец аккуратного тротуара. По ходу дела, кролик считал, что именно оттуда вот-вот должна показаться Чудачка.       — Хи-хи, ну, получается, что так, — заметила бурундучиха, тоже устремляя взгляд нежно-розовых глаз вдаль дороги. Видимо, думала увидеть там Флаки, материализующуюся из воздуха. Как говорится, всякий пример заразителен.       — А, может быть, она шарики как раз сейчас покупает? — внезапно осенило кролика.       — Кстати да, - согласилась Смешинка, делая задумчивое лицо и вспоминая что-то.       — Где это там у нас магазин «Веселая вечеринка?» — спросил Каддлз, почему-то напрочь забыв место, в которое захаживал почти систематически в поисках подушек-пердушек, шуточного шокера, да и всей прочей лабуды для розыгрышей.       — Если мне не изменяет память, то по соседству с домом Флиппи.       — Так чего же мы ждем?       И, завершив диалог, парочка сорвалась с места в легком беге, предварительно схватившись за руки в слащавом жесте влюбленности. До барака Прапора было недалеко, так что вскоре Лапочка со Смешинкой уже стояли у дома ветерана, недоуменно наблюдая следующую картину:       Флаки (нашлась, слава богу) неловко переминалась с ноги на ногу перед дверью медведя, щедро засыпая жесткий ковер с надписью «Добро пожаловать» хлопьями белоснежной перхоти. Дикобразиха постоянно вытягивала лапку ализаринового цвета, направляя указательный палец на сероватую кнопочку звонка, но тут же отдергивала руку, словно ужаленная, уже почти нажав на заветный звоночек. Так Флаки и мялась на месте, тратя полминуты на несмелое вытягивание лапы, а потом сразу же резко отодвигая худые пальчики от звонка. И все заново.       В общем, Чудачка оправдывала свое прозвище, как могла.       — Эй, Флаки! — слишком уж неожиданно воскликнула Гигглз, минуты с две попялившись на данное зрелище. Дикобразиха от такого получила шок, подпрыгнув на месте чуть ли не на полметра, вместе с этим инстинктивно поднимая иглы в готовности защищаться от неизвестной напасти. Перхоть так и посыпалась с вздыбившихся иголок, превращая когда-то коричневатый ковер в сплошную белую скатерть.       — Ой, р-ребят, а я вас, хе-хе, и не заметила... — умудрившись заикнуться и хихикнуть в одном предложении, выдавила дикобразиха, постепенно опуская иглы и успокаиваясь. Влюбленные таки разжали пальцы, засеменив к нервному комочку из красного цвета, перхоти да игл.       — Ты чего тут делаешь, к Флиппи в гости ломишься что ли? — с нотками смеха спросил Каддлз. И тут же получил от своей подруги тычок под локоть за такое невежливое обращение. Что ни говори, а к любовным отношениям Смешинка все же относилась серьезно.       — Д-да я его попросить кое о чем хотела... — все продолжая смущаться, окончательно стушевалась Чудачка, про себя благодаря бога за красный окрас шкуры, под которым был незаметен сильный румянец на щеках.       — А чего хотела-то? — вмешалась в разговор Гигглз, будучи не в силах оставаться вне круга общения, - Давай, может, мы сделаем?       — Так вы же меня, хе-хе, шарики купить попросили... А там одна проблема. Вот, подумала, Флиппи поможет, хе-хе.       — Ну а чего не звонишь в дверь тогда? Он уж у нас не экстрасенс, будущего не предвидит, да и мысли читает плохо.       — Так я это, звонила уже. Только не отвечает никто, хотя я почти точно уверена, что Флиппи сегодня никуда не выходил.       — А еще позвонить не пробовала? — встрял кролик, вновь не умея скрыть до неприличия веселые нотки. Гигглз хмуро посмотрела на Лапочку, но ничего более страшного, чем недовольное фырканье, парень на этот раз не получил.       — Да ведь невежливо так, в двери названивать... — крайне тихо и неуверенно ответила Флаки, уступая однако место перед дверным звонком. Как бы говоря этим Каддлзу: «Сам давай звони, если неймется».       Что же, кролика дважды просить не приходилось, даже и ментально. Лапочка вскочил на низенькое крылечко и со всей дури ударил маргариновой лапой по серенькой кнопочке. Раздался противный визг, будто заработала забитая мусором пожарная сирена. Гигглз прижала ладони к розовым полумесяцам ушек, а Флаки просто съежилась, теперь уже опуская свои острые «волосы» вниз. Видимо, у дикобразихи уши были где-то под иглами, чуть ли не на затылке, ведь вместо поднятия лап к голове она чуть передвинула иглы вперед, укрывая бока головы игольчатым одеялом.       Каддлза же мерзкий и режущий слух звук, похоже, ни капельки не смутил. Тот все стоял и продолжал держать руку на кнопке звонка, словно проверяя, насколько долго он сможет выдержать этот пронзительный шум. Стойкости кроличьих ушей, мы однако, уже никогда не узнаем. Ибо спустя минуту противного сигнала дверь вдруг резко распахнулась, чуть не сбив кролика, отпрыгнувшего в последний момент. Открывшийся проход явил взору собравшихся медведя-ветерана. Вид у Прапора был, мягко говоря, плачевный. Кожа побледнела настолько, что это было заметно даже сквозь густой слой светло-зеленого меха. Берет съехал набок, грустно взирая на собравшихся зверей, глаза медведя были красные, полные лопнувших капилляров, будто он неделю не спал. Куртка распахнута и открывает всклоченный беловатый мех, цепочка с двумя медными жетонами запуталась и переплелась в маленькие узелки, создавая впечатление, будто на шее у ветерана стальной ошейник. Плюс ко всему на левом ухе медведя виднелась запекшаяся струйка темной крови, спускающаяся к щеке и застывшая на ней рваной кляксой.       — Флиппи, мужик... — ошарашенно выдавил кролик, рассматривая помятого ветерана, — Ты бы сходил к врачу, а то бледный, как смерть. Нет, я тебе отвечаю, поваляйся-ка ты в больничке. Черт, да ты себя в зеркало вообще видел?       — Да хрен с ним, прорвемся, — хрипло отрезал Прапор, явно не желая продолжать разговор насчет своего физического состояния. Медведь пристально оглядел всех собравшихся, задержав взгляд на дикобразихе, смотрящей на его многострадальную тушку чуть ли не слезными глазами.       — Ну хорошо, зачем пришли-то? — вздохнув, сменил медведь гнев на милость, как-то несвойственно (и незаметно) съежившись при взгляде на дрожащую красную девушку. Флаки очень испугалась сиплого голоса ветерана, так что теперь смотрела на последнего округлившимися глазами, своим состоянием вызывая у Флиппи приступ стыда за свою грубость.       — Ты это у Флаки спрашивай, — все еще неловко ответил Лапочка, кивая желтой головой в сторону Чудачки, - Это она к тебе дозвониться хотела.       — Эээ... хе-хе, я это...того... — дрожа, зашептала дикобразиха, судорожно хватаясь за пушистые пальцы, топчась на месте, трясясь и опасаясь взглянуть медведю в глаза.       — Может, попросить чего хотела? — намекнул Прапор после минуты подобного «разговора» с Чудачкой, — Помочь, наверное, по дому тебе в чем-нибудь надо?       — Хе-хе, нет, — неуверенно ответила игольчатая. А после неожиданно выпалила: — Тебя в магазин с воздушными шариками пускают ведь, да?       — Да, — немного ошарашенно ответил Флиппи.       — А может, купишь мне там десяток шариков?       — Куплю конечно, а в чем проблема-то, почему сама не сходишь?       — Мне после того случая нельзя.       После этих загадочных слов дикобразиха достала из-за пазухи немного смятый листочек, развернула его, а затем протянула бумажку медведю, неловко подходя к ветерану семенящим шагом и смущенно отводя взгляд. Лапочка попытался нахально взглянуть, что написано на бумаге, но, схлопотав прожигающий взгляд одновременно от Флиппи, Гигглз, и даже Флаки, с грустной мордой отошел от ветерана.       — Данным лицам воспрещен вход в магазин «Веселая вечеринка», — удивленно подняв брови, прочитал Прапор крупные красные буквы. На листовке красовалась единственная черно-белая фотография, запечатлевшая на себе забито сжавшуюся Флаки. Рядом с Чудачкой печально валялись несколько ниток с разноцветными кусками резины на концах. Такие же ошметки, кстати, были и на иглах девушки. Флиппи усмехнулся про себя, опуская предупредительную записку и бросая взгляд на неловкую Чудачку. После отдал листочек дикобразихе и отеческим тоном произнес:       — Пошли тогда, куплю уж я тебе шариков.       Такой счастливой Флаки не видели еще со времен ее дня рождения.

***

      Вечерело. Смешинка с Лапочкой покинули Прапора и Чудачку сразу же после того, как была выяснена причина прихода дикобразихи к ветерану. Парочка просто вновь ушла в городской парк, так и прогуляв под тенистыми деревьями до темноты, держась за руки да покупая очередные рожки мороженого. В этот раз таки полностью дошедшие до их желудков.       Флиппи же потопал вместе с Флаки, дабы купить последней эти несчастные шарики. Этот странный атрибут для шашлыков, подходящий скорее уж дню рожденья, чем посиделкам на природе.       Продавец, коим оказался Лампи ― высоченный синий лось с раскосыми глазами, выпирающими зубами и желтоватыми рогами, повернутыми в разные стороны, с подозрением покосился на шатающуюся у дверного проема игольчатую. Однако десяток разноцветных шариков Прапору продал без вопросов, видимо, боясь расспросить ветерана о его плачевном состоянии. Потому что глаза медведя ясно говорили: «Хочешь остаться цел ― молчи как рыба». И Дылда благополучно принял к сведению этот дельный совет, так и не сказав Флиппи ни единого словечка.       После удачной закупки шары были отданы Чудачке, и Прапор собрался было уходить, имея перед собой цель хоть чуть-чуть отлежаться перед шумным вечерним сборищем. Но сегодня его маленькой мечте не суждено было исполниться.       Флаки тихонько прошептала приглашение в гости, когда Флиппи уже развернулся лицом к своему дому и занес первую ногу. Медведь немного ошалел от такого предложения, да хотел было отказаться. Но, посмотрев в эти распахнутые детские глаза, полные надежды, со вздохом согласился. Чудачка от его немного натянутого согласия преобразилась на глазах, весело хихикнув и засеменив к месту своего жительства, попутно зазывая Прапора с собой энергичными движениями худой лапки.       Ветеран побрел вслед за растормошенной дикобразихой, сам же находясь в небольшой заторможенности от выпитых лекарств. Очертания объектов чуть размывались перед покрасневшим взором, звуки становились какими-то резкими, режущими слух. У Флиппи барахлил центр равновесия, заставляя медведя идти походкой завсегдатая алкогольных баров. Прапор шел по весело плывущему миру, думая про себя, не начнет ли он вскоре грохаться в обмороки прямо на улице. Впрочем, при этом даже не пытаясь задуматься о том, чтоб пить поменьше мощных лекарств. Слишком сильны были темные воспоминания, иначе вырывающиеся наружу и захлестывающие бедного ветерана.       Вдруг мир стал плыть медленнее, а Флиппи внезапно почувствовал, что его влажный нос что-то царапает. Ветеран с трудом вырвал себя из вязкого дурмана, пытаясь восстановить расфокусированное зрение: прямо перед ним стояла Флаки, повернувшись к Прапору спиной и царапая туго думающего медведя своими бордовыми иглами. Чудачка неловко водила руками, стараясь побыстрее открыть какой-то навороченный навесной замок.       Наконец, хранитель безопасности был сброшен на землю (дом Флаки, в отличие от домов остальных жителей, не имел крылечка, так как она боялась упасть с него) и дверь тихонько, бесшумно раскрылась, выдавая недавно проводимую смазку скрипучих петель. Чудачка с заметным облегчением перешагнула порог своей крепости, приглашая Флиппи войти.       Дом дикобразихи представлял собой натуральное гнездо параноика. Во всем внутреннем пространстве, заключающем в себе: гостиную, кухню, спальню, раздельные туалетную и ванную комнату, а так же небольшую кладовочку, являющуюся одновременно складом одежды и продуктов, не было ни одной вещи с острыми краями, или вообще любой вещи, способной причинить какой-либо вред. Даже все приборы на кухне были заботливо завернуты в тряпочку, и вместе с этим уложены в отдельные вакуумные коробки из пластика. Ковер был постелен такой мягкий, что его можно было бы использовать, как спортивный мат, предназначенный для прыжков с шестом. Уголки на столах и всей остальной мебели были не просто тщательно отпилены, а даже закруглены мелкими шкурками. Окна завешаны толстенными занавесками, двери закрыты на навесные замочки. Вкупе с довольно слабым и разрозненным освещением все это создавало иллюзию, будто звери находятся в карцере психбольницы, обложенном подушками и закрытым на семь замков.       Однако Флаки подобная мрачность обстановки, похоже, нисколько не пугала. Наоборот, она чуть ли не плясала от счастья, оказавшись в душной, слабо освещенной комнате с уродливо опиленной мебелью и кучами разнообразных мягких ковров и подстилок. Дикобразиха усадила Прапора в жутко мягкое и курчавое коричневое кресло, стоящее в углу гостиной. А сама вышла на кухню, начиная бренчать тарелками и кастрюлями в порыве что-либо приготовить. Флиппи же, оказавшись в до неприличия мягком и объемном тюфяке, не смог удержать падающие веки, и быстро обмяк, поддавшись власти сладкой дремы.       В царстве Морфея ветеран оказался чужаком, не увидев за все время долгожданного отдыха ни единого сна. Перед воспаленными глазными яблоками медведя стояла лишь непроницаемая чернота, навеянная бесконтрольно пьющимися успокоительными и эффектом очаговой амнезии, уже давно ставшими неотъемлемыми спутниками травмированного солдата.       Но даже такой «пустой» отдых освежил Прапора, так что когда мишка проснулся, то уже выглядел намного лучше, хоть и был все еще бледным. Флиппи бросил взгляд на окно и невольно удивился, увидев кучки рассыпанных по черному полотну блесток. Ветеран быстро вскочил с тюфяка, в мгновение ока прощелкав всеми косточками тела и растянув затекшие за время сна мышцы.       — До праздника двадцать минут осталось, ― тихий голос заставил Прапора резко повернуть голову к источнику звука, ― Собираемся потихоньку, ага?       — Есть такое, ― облегченно выдохнув, буркнул Флиппи, глядя на наручные часы, ― Получилось у тебя чего вкусного приготовить?       — Да... это неважно, ― закрыв собой проход на кухню, загадочно и чуть нервно улыбнулась Чудачка. Она и не догадывалась, что медведь уже пять минут, как морщился от запаха пригоревшего сахара в смешении со стойким ароматом перца. Флиппи, впрочем, тоже сделал вид, что ни о чем не догадался.       — Ну так что, собираемся и выходим?       — Ага, хе-хе, давай только пойдем побыстрее, а то невежливо будет опоздать.       — Ты шарики не забудь только, их было ровно десять штук.       — Конечно-конечно. Раз, два, три, семь, десять шариков! Можно со спокойной душой идти.       — Ну и чего стоим? Вперед, в путь походным маршем!       И медведь с дикобразом вышли на влажную ночную прохладу под аккомпанемент из трелей кузнечиков и всевозможных ночных шорохов. На дворе стояла ночь, на часах светилось 21:43. Флаки, испугавшись пролетевшего перед ней мотылька, схватила Прапора за руку, тряся бедного ветерана, словно плюшевую игрушку. Медведь понятия не имел, как отстранить пугливую девушку, так что ему пришлось идти так всю дорогу до опушки леса.       По пути до места назначения Флиппи сумел занять Чудачку интересной историей, этаким небольшим экскурсом в прошлое Хэппи-Фореста. Та ведь, из-за своей непрекращающейся зашуганности и страха улицы, почти ничего не знала о городе, в котором проживала еще с момента своего рождения. Медведь рассказал дикобразихе про лес, в который они вдвоем сейчас направлялись. Про то, как он появился, его имя и все, что с ним связано.

***

      Лесок назывался «Веселый переулок» и располагался в южной части города, почти что на его окраине. Свое странное название два квадратных километра деревьев получили из-за того, что свое существование лесок начал с одинокой аллеи, засаженной с одной стороны дубами, а с другой елями. Кому пришла в голову мысль посадить на пустыре аллею с разными деревьями по бокам ― одна из величайших тайн разума, достойная разбора на высших курсах психологии и философии.       Впрочем, личность, засадившая эту одинокую дорожку лет шестьдесят назад, явно не намеревалась ухаживать за своим творением и в дальнейшем. Как и все остальные. Вот так это и получилось, что из нескольких десятков деревьев появился небольшой двойной лесок: ели ― справа, дубы ― слева.       Данное место редко использовалось жителями Хэппи-Форест, ведь у них был ненормально большой для такого провинциального города парк, в котором все и гуляли, если хотели побыть на природе. Но сейчас именно это странное скопление дубов да елей стало центром жизни в маленьком городе.       Вся разноцветная масса зверей уже собралась на опушке леса, весело болтая, ставя палатки и разводя костер. Жители разделились на несколько группок, кучкуясь чуть поодаль друг от друга и обсуждая интересные именно в данной группе темы.       Первая группа состояла из Хэнди, Лампи, Рассела и Кро-Мармота. Самая взрослая и ответственная (не считая Дылды) группа занималась установкой зеленоватых палаток с черными и коричневыми пятнами, чья ткань до боли напоминала военный камуфляж. Видимо, данные палатки остались еще со времен Тигриной войны. Хэнди, в виду отсутствия рук, выполнял функцию разбирающегося наблюдателя, словами и хвостом указывая, куда будет лучше всего поставить походные домики. Рассел вместе с Кро-Мармотом эти указания выполняли, расправляя брезентовую ткань и ставя ее на раздвижные металлические колышки.       Лампи же метался то к бобру, пытаясь с его места разглядеть, как будет лучше стоять та или иная палатка, то к выдре с неандертальцем, размахивая длиннющими, как у обезьяны, руками и резко дергая ткань. Последним это в конце-концов надоело, что и вылилось в отсылке лося ко второй группе. Заставляя Дылду, понуро опустив голову, направиться в сторону большого деревянного стола, взятого из дома Смешинки.       Вторая группа состояла целиком из женской половины, включая в себя: Гигглз, Петунию и Лэмми. Последняя, кстати, держалась в девчачьем кружке обособленно, почти не участвуя в разговорчиках о мальчиках, одежде, духах и прочей женской лабуде. Вместо общения с представительницами своего пола и возраста, овечка предпочла о чем-то тихо шептаться с... крупным огурцом. Девушка усадила овощ на ближайший пенек и активно жестикулировала, рассказывая ему что-то о том, как сегодня за завтраком в ее окно влетела птичка, несказанно удивив овечку. Петуния с недоверием поглядывала на данный спектакль, Гигглз же была занята расстилкой кружевной белой скатерти на общий стол. Помогать розовой девушке в этом деле и отрядили незадачливого Дылду.       Третья и последняя группа была самой разнообразной, включая в себя всех остальных жителей городка, за исключением близнецов енотов и Ботаника со Сладкоежкой. Первые сказали, что не придут из-за какого-то дела, которое могут выполнить только ночью и только сегодня. Почти все согласились, что это какое-нибудь очередное преступление, но ничего по этому поводу криминальному дуэту не сказали, боясь схлопотать от довольно натренированных парней порцию зуботычин. Сниффлз был очень занят ковырянием в каком-то своем новом изобретении. Его даже не стали ставить в известность о готовящейся вечеринке, справедливо полагая, что Ботан ни за что не откажется от возможности провести еще один вечер в душной комнате, наедине с машинами и научной деятельностью. Ну а Натти вообще не пригласили, так как эта гиперактивная белка была способна сожрать всю еду и разнести все в пух и прах, вновь сойдя с ума от сахара. Съев что-нибудь сладкое и от этого начав кружиться по полю, как маленькое зеленое торнадо, заодно сметая все вокруг.       Все остальные расселись на поваленном дереве, общаясь на самые разные темы. Звери хоть и образовывали единый кружок, но общались парами по двое. Предпочитая общему гаму тихий, почти что приватный разговор.       Каддлз и Тузи болтали о новом альбоме какой-то провинциальной рок-группы, играющей в стиле дэдкора. Поп, как обычно пришедший со своим сынком, рассказывал Миму о превратностях покупки качественной машины, полностью поглотив внимание олененка. Тот уже давно мечтал купить себе хороший автомобиль вместо циркового одноколесного велосипеда, который уж год, как стал мал Жестику. Даже Диско-Мишка нашел своего слушателя, усевшись рядом с Молом и втирая лысому кроту о самом лучшем, по его профессиональному мнению, лаку для волос. Тот, отчаянно пытаясь не показаться невежливым, натянуто кивал.       Рядом со светло-фиолетовым кротом также сидел самый загадочный житель города — синий белка-летяга по имени Стрикт*, которое являлось говорящим по отношению к данному персонажу. Он даже на праздник пришел в выглаженной белой рубашке и строгом галстуке. На голову надел шляпу с широкими полями, промятую посередине. На розовом носу красовались строгие очки в роговой оправе, нацепленные поверх красной глазной повязки непонятного предназначения. Стрикт изредка посмеивался над шутками Диско-бира, однако активного участия в разговоре не принимал. Вдруг он поднял синенькие уши, будто прислушиваясь к чему-то далекому. Вскоре все поняли, что он там услышал, посмотрев в сторону близкого города.        На полянку, уже озарившуюся светом разведенного Пра-Сурком костра, вывалилась Флаки под ручку с Флиппи. Все сразу же радостно поприветствовали чуть запоздавших зверей, пожимая Прапору лапу, а Чудачке задорно помахивая руками, так как дикобразиха боялась прикосновений. У Флаки забрали ее шарики и обвязали вокруг тонкого пня, стоящего рядом с крупным столом. Вновь превращая засохшее дерево в живое. Даруя старому пню еле ощутимый ствол из ниточек и новехонькую крону из разноцветных шаров.       Затем Рассел вместе с Флиппи поставили мангал, заполнив железный короб заранее купленным углем, а также забрали у Хэнди набор сверкающих чистотой шампуров, спрашивая Гигглз насчет мяса. Бурундучиха быстро сориентировалась и достала из небольшого розового рюкзачка, валяющегося у одной из палаток, крупную прозрачную банку из пластика, заполненную плавающими в рыжеватом маринаде кусочками свинины. Медведь осторожно принял из рук девушки ценный продукт и, подождав, пока Кро-Мармот разведет в мангале огонь и даст ему прогреться, нанизал мокрые кусочки на острые палочки, положив их на черный открытый короб, тем самым начиная процесс готовки.       Флаки, прибившаяся к группе девушек, смотрела на все эти действия с жутким интересом, хоть и задрожала, когда увидела острые кончики прутьев для мяса, а до ее слуха донеслось потрескивание углей. Готовил ветеран профессионально, изредка поливая шашлыки маринадом из баночки, да в нужный момент поворачивая шампуры, равномерно прожаривая аппетитно запекающееся мясо. Рассел шатался рядом с медведем, развлекая самодельного повара интересными морскими байками. Девушки таки накрыли стол, расставив на скатерти всевозможные кетчупы, напитки, овощи для закуски. Даже не поленились положить к каждой тарелке салфеточку и нож с вилкой. Звери притащили длинные старые бревна, некогда распиленные обанкротившейся лесодобывающей корпорацией, и расположили их вокруг накрытого стола, усаживаясь на самодельные скамейки.       — Еды! Еды! Еды! Еды! ― внезапно заорал Каддлз. Видимо, это была пародия на маленьких детей. Одновременно с криками Лапочка начал стучать по столу вилкой из нержавейки, ― Еды! Еды!...       — Дурак что ли?! ― отойдя от неожиданности, возмутилась Гигглз, отнимая у парня вилку и ощутимо хлопая кролика по основанию длиннющих ушей, ― Вести себя не умеешь!       — Ай! Больно вообще-то, ты чего завелась вообще!? Это ж шутка была!       — Какая тут шутка, если ты сидишь за столом и откровенно позоришься. Вилкой по столу стучать додумался, да еще и орет!       — Так это же пародия была, бить-то за что?!       — Пародия, блин, ага. Детский сад, штаны на лямках.       На этих словах девушка завершила «воспитательную беседу», надменно вздернув носик и отдавая вилку надувшемуся Лапочке. Кролик зло выхватил прибор из ладони Смешинки, кладя щеку на сжатый кулак в знак обиды. Но пререкаться не стал.       — Так, расступись, ― торжественно произнес Флиппи, подходя к столу с охапкой шипящего мяса, насаженного на испачкавшиеся в маринаде шампуры, ― кто там есть просил?       — Йарр, друзья! ― пафосно прорычал Рассел, шедший вслед за Прапором с таким же крупным веником из шашлыка, ― Наш Флиппи, как оказалось, лучший в готовке шашлыков!       — Даже, ― злобно шикнула Гигглз кролику, видя, что он собирается сказать что-то язвительное насчет заявлений медведя с выдрой, ― не думай об этом.       Каддлз буркнул в ответ что-то невнятное, все продолжая упирать щеку в кулак и дуться, как самый настоящий ребенок. Девушка, однако, не расслышала его бурчания, с восторгом принимая из мозолистых лап ветерана свою порцию скворчащего мяса. При приближении Прапора к ней Смешинка незаметно отвела взгляд, дабы не смотреть на запекшуюся кровь в области уха. Флиппи совершенно не заметил этого жеста, продолжая обходить изголодавшихся зверей, которые, как ему казалось, слишком уж пристально смотрели на истекающее жиром мясо.       «Проголодались совсем, бедненькие», ― отечески подумал ветеран, когда отдавал последнюю порцию мяса Тузи. Бобренок, всегда бывший немного заторможенным, слишком уж явно опустил взгляд на шампур в лапе Прапора, чуть не выдав общую догадку своим неаккуратным движением. Но медведь, слава богу, тоже оказался не из сообразительных. Так что на этот раз обошлось без обид.       — Йарр! ― воскликнул выдра, ― Всем приятного аппетита, друзья!       — И тебе! ― хором вскричали собравшиеся, отвечая на вежливость.       — Пусть ваши трюмы набьются, только не мутите там шторма! ― жизнерадостно добавил Рассел, едва заметно, но хитро прищурившись при последних словах.       На последнее пожелание старого пирата никто не ответил, ибо никто из зверей ни капли не разбирался в пиратском жаргоне. Некоторые даже всерьез задумались: а не оскорбил ли их красноречивый выдра? Но на самом деле Рассел лишь пожелал всем собравшимся наесться до отвала (набить трюм — наесться), да прибавил шутливый совет, желая зверям не переусердствовать со спиртным (мутить в трюме шторм — напиваться). Его неудачная реплика, однако, никак не охладила звериный аппетит, разыгравшийся еще сильнее из-за мягкого ночного воздуха, щекотавшего влажные носы своей свежей прохладой. Не тратя более времени на обмен любезностями, собравшиеся приступили к трапезе.

***

      — Неплохо так перекусили, ― иронично отрыгнул Тузи, поглаживая себя по тяжко поднимающемуся животу, ― почаще бы так надо.       — Угу, ― хором согласились объевшиеся звери, оттирая свои морды от жира с кетчупом при помощи невесомых салфеточек.       — И куда теперь? ― выждав, пока все демонстративно погладят себя по животам, спросил Рассел, съевший меньше всех. И, как результат, не пострадавший от объедания.       — Мы же хотели в палатках переночевать, ― немного подозрительно ответила выдре Петуния, - а ты чего это, домой собрался?       — Суши весла, ты куда корабли-то гонишь? ― в своей обычной, никому непонятной манере, возмутился морской волк, ― Я на эту ночь швартуюсь только в здешней гавани!       — Хорошо, хорошо, ― не поняв половины из сказанного бывшим пиратом, уступила скунсиха, ― Давайте тогда по палаткам, что ли?       — Вот это уже другой разговор, ― сменил выдра гнев на милость, ― Тогда снимайте свои забитые жратвой посудины с якоря и топайте по каютам!       Все сидели с непонимающими лицами, пытаясь расшифровать речь пирата. Но тут вдруг Стрикт неожиданно раскрыл рот, шепнув Тузи, что это, скорее всего, приказ идти в свои палатки и ложиться спать. Звери тут же согласились с передавшим слова летяги бобром, медленно вставая из-за стола, попутно с этим дожевывая последние кусочки хлеба и огурчиков.       На небольшой полянке стояло ровно шестнадцать небольших палаточек ― ровное количество собравшихся жителей. Звери потратили всего лишь пять минут на то, чтобы общими усилиями убрать со стола, затушить огонь, и распределиться по своим палаткам. Жители поблагодарили друг друга за отличную трапезу, а после заползли в свои маленькие домики, быстро отдавая себя во власть младшего брата смерти, именуемого сном. Вскоре из некоторых палаток стал слышен приглушенный храп и ритмичное сопение.       Но далеко не из всех тентов послышалась серенада отдыхающего организма. Флиппи совершенно не спалось. Медведь не мог оторвать взгляда от слабого света далеких звезд, просвечивающего сквозь потертую ткань. Этот древний тент категорически не нравился ветерану, заставляя его голову ощутимо болеть от взгляда на армейскую камуфляжную ткань, из которой была сшита его палатка. Прапор еще минут двадцать ворочался в своем спальном мешке, постеленном внутри палатки, но, так и не добившись для себя права входа в царство снов, бросил это занятие, бесшумно выползая из темного тента. Ветеран тут же погрузился в темень ночного полотна, укрывшую нечеткий силуэт своим прохладным и стрекочущим покрывалом. Прапор, не имея четкого представления, куда ему пойти, просто направился вглубь леса, дыша полной грудью и заставляя мигрень понемножку отступать.       На черном небе ясно блистали жаркие снежинки, горящие в миллиардах километрах миллионами градусов. Эти рассыпанные блестки были единственным, что освещало путь Флиппи. Полную луну, как назло, закрыла вредная туча, настолько черная, будто она сжирает весь окружающий ее свет. Медведь, тихо и быстро ступая по кишащей ночными насекомыми травке, ритмично ускорял шаг, и вскоре лапы его начали утопать в высокой лесной траве, никем и никогда не подстригавшейся. Холодный ветерок приятно ерошил зеленый мех на теле ветерана, мерный стрекот кузнечиков ласкал его слух, пушистые травинки расслабляли его исстрадавшиеся ступни. Прапор полностью отдался лону природы, впервые за столько месяцев чувствуя себя спокойным, не беспокоящимся ни о чем. И почему он раньше не гулял по ночному лесу?       — И нахрена мне все эти успокоительные... ― задумчиво, с грустной улыбкой прошептал ветеран. Эти слова он адресовал самому себе, дивясь этому неповторимому шедевру природы, носящему легкое название весенней лесной ночи.       Снисходительно шелестящие деревья были похожи на сказочных великанов, протягивающих свои ветвистые руки измученному собственной жизнью солдату. Флиппи с готовностью ответил на теплое рукопожатие, поглаживая подушечками пальцев жилки на сочных листьях, с удовольствием вдыхая терпкий аромат дубовой коры. Он был на левой стороне леса.       Прапор так и простоял бы под деревом, чуть ли не обнявшись с ним, вдыхая холод ночи и рассматривая мигающих светлячков. Счастливо забываясь в близости к живому, пусть и не разговаривающему существу. Но его счастью не суждено было продлиться долго.       — Йарр! ― идиллическую тишину нарушил счастливый возглас, исходящий откуда-то справа и определенно имеющий невероятно близкий источник. Медведь, уже догадавшись, кто так нагло вырвал его из сладостного забыться, направился в сторону шума, имея перед собой твердое намерение от души наорать на незадачливого Рассела. Или побить, смотря как получится. Прапор прошел чуть больше пятидесяти метров и раздвинул всклоченные кусты со сморщенными синеватыми ягодами, удивленно заглядевшись на представший перед ним пейзаж.       — Веселый Роджер, да ты сегодня подарил моей старой посудине лучший попутный ветер, что мои зенки когда-либо видели! ― восторженно выпалил выдра, что-то шлепая на каменистую поверхность под собой. Бывалый пират сидел на темной скале, бывшей, по всей видимости, светло-серой, но из-за слабого освещения казавшейся почти что черной. Прямо перед веселящимся морячком располагалось небольшое озерцо, почти что лужа. Его неровный противоположный край отлично виднелся невооруженным взглядом. Но эта «лужа» была невероятно восхитительна. Будь Флиппи поэтом, он тут же обомлел бы от восторга и кинулся описывать нетронутую красоту природы, создавая свой главный шедевр. Но Прапору и без поэтизма дух перехватило от увиденного.       Темная вода шла мелкой рябью от легкого ночного ветерка, сминаясь в складчатую простынку. Весь берег озера обрамляли древние дубы, некоторые из деревьев даже росли наполовину в воде, погрузив морщинистые корни в колеблющуюся гладь. Их кроны склонялись над плещущейся водой, едва не задевая трепещущими листиками темноватую поверхность. Будто маленькие работники фотосинтеза хотели напиться этой живительной влаги, но их мудро остановила толстая заботливая ветка. Над темной поверхностью летали стрекозы, причудливо зависая на месте, а затем продолжая выписывать кружевные узоры над трепещущей водой. Их кружение гармонично дополняли светлячки. Эти маленькие желтые и зеленые фонарики, мягко танцующие с покрывалом ночи.       Но самое главное ― это звезды. Их холодный свет чудесно отражался в воде, создавая причудливые узоры из кучи мельтешащих точечек, постоянно наплывающих друг на друга из-за невысоких волн. Будто древнее божество прямо сейчас ткало карту звездного неба, используя для этих целей темное водяное зеркало. У Прапора от этой изящной красоты настолько перехватило дух, что он даже решил не ругаться с восторгающимся, хоть и совсем не по поводу великолепия природы, Расселом.       — Тысяча чертей и Летучий Голландец! ― вновь сумбурно выкрикнул выдра, отклоняясь назад и чуть поворачиваясь к Флиппи правым боком, ― Какая крупная сегодня идет! Черт меня утащи на дно, если я сегодня не выловлю самую большую рыбину в моей жизни!       После этих возгласов бывший пират с радостной мордой снял с крючка жирную щуку, затем достал из маленького ведёрочка рядом с собой извивающегося червяка и с быстротой профессионала привязал наживку к крючку. От души замахнулся рыбацкой удочкой, с довольной мордой дернув лапы вперед и выкинув поплавок на максимальную длину.       — Йо-хо-хо и бутылка рома! ― начал весело насвистывать Рассел самую известную пиратскую песенку, болтая ногами в воздухе и вместе с задорным мотивчиком вожделенно вглядываясь в чуть дергающийся поплавок. Прапор не смог удержать тихое фырканье. Выдра в то время уже настолько вошел в раж, что начал выдавать совсем несусветные комбинации из Роджеров и рома. Вперемешку с песней, присвистыванием и цоканьем.       — А мне оставил? ― тихо, чуть сдерживая смех, объявил Флиппи, подходя вплотную к спине веселящегося зверя. Ведро с наживкой печально стукнулось на бок. Морской волк от нежданного обращения так подпрыгнул на месте, что с его сине-зеленой головы слетела черная пиратская шапочка, украшенная улыбающимся Веселым Роджером. На макушке у выдры красовался один-единственный волос, аккуратно уложенный и содержащийся в идеальной чистоте. Рассел неловко прикрыл свою «шевелюру» лапой, протягивая вторую лапу к шапочке и нахлобучивая головной убор на свою, почти совсем лысую, башку.       — Чего орешь, черная метка тебя забери, ― обиженно буркнул Рассел, собирая в кучку выползающих из опрокинутого ведерочка червяков, ― Всю рыбу мне тут криками своими распугаешь, сухопутный проныра!       — Ага, конечно, ― со скептицизмом ответил медведь, смотря на полуночного рыбака, ― Это я тут проныра, а не ты.       — А чего это я вдруг, отрубите мне хвост, стал пронырой?       — Мы это все как всеобщую ночевку задумывали, а не как одинокую рыбалку. Если ты об этом еще не забыл, милый мой рубака хвостов.       — Ну так иди и катайся на китах, заприте меня в сундуке старика Джонса, коли тебе так неймется!       — Не могу я, черт его разберет, что ты мне сейчас сказал, сделать, пока ты тут шумишь на весь Хэппи-Форест. Научись уже контролировать себя, а то впадаешь в раж и перестаешь контролировать себя так легко, словно ты наркоман с десятилетним стажем.       — И это ты мне, юнга, про зависимость рассказываешь? Я бы на твоем месте, Джонс меня побери, о себе подумал!       И Рассел после этих, сказанных в сердцах слов, бесцеремонно ткнул ветерану в ухо, чуть сдирая с шерсти запекшуюся кровяную корку.       — Ты опять, отдайте все мои дублоны на благотворительность, ни черта дозу не соблюдаешь? Задумайся уже об этом, ты же сам себя гробишь ко всем чертям собачим!       На это обвинение Прапор ничего не ответил. Он лишь сжал кулаки, хмуро просверливая взглядом пекущегося о нем приятеля. Рассел единственным знал о злоупотреблении ветерана лекарствами и иногда заикался на эту тему, пытаясь склонить медведя к здравомыслию, однако Флиппи просто отмахивался от заботы друга, все обещая: «Завтра же завяжу». Естественно, это завтра никогда не наступало.       Выдра печально взглянул на своего приятеля, читая в его воспаленных глазах сегодняшний приступ. Очередной прорыв кровавых воспоминаний. Бывший джентльмен удачи прекрасно знал, зачем Прапору эти таблетки, впрочем, о раздвоении личности и посттравматическом синдроме ветерана Тигриный войны знали все. Но только выдре Флиппи рассказал о том, что по-настоящему творится в его голове.       Почему же именно этот, немного грубоватый бывший пират, стал тем, кому Прапор буквально раскрыл свою исхудавшую душу? Алкоголь. Все просто, однажды Рассел и Флиппи напились рома из старых запасов выдры, и ветеран, находясь в опьянении от спиртного, рассказал моряку о всей его военной карьере.       Медведь поведал о том, как отряд Прапора вырезал целую деревню, расстрелял беззащитных стариков, детей, женщин. Только из-за желания их командира не оставлять свидетелей применения войсками Хэппи химического оружия. Использование которого командир сам же лично одобрил. Как целый взвод союзников Хэпперских войск был заживо сожжен в лесу, где враг накачал каждое дерево бензином, а затем бросил спичку. Как одного из сослуживцев Флиппи просто аннигилировало разрывом снаряда, который взорвался с небольшой задержкой, для начала пробив в груди несчастного солдата гигантское дупло, и только потом превративший его в обугленные ошметки. Как Прапор после жесткой контузии, оглохший, ослепший от едкого дыма, тащил на себе товарища, которому оторвало обе ноги и ранило в живот в трех местах. Как после этого Флиппи пришлось использовать тело солдата в качестве живого щита, укрывшись от налета истекающим кровью куском мяса, погибшим от первых очередей авиационных пулеметов.       Как командир Флиппи упал в яму-ловушку с острыми деревянными кольями, измазанными во вражеском дерьме, дабы внести в кровь жертвы неизлечимое заражение. Нанизался на дерево, крича и матерясь от боли, истекая кровью, слезами, слюнями, мерзко пахнущим содержимым проткнутого насквозь желудка. Солдаты плюнули на его корчащееся в муках тело, преспокойно оставляя психованного командира на верную смерть. Флиппи, умолявшего дать ему второй шанс и считавшего, что каждый достоин жизни, никто не послушал, подняв тогда еще юного рядового на смех, а затем чуть не кинув и его на произвол судьбы, непременно убившей бы медведя. За «слабака» заступились только хамелеон Снейки с мышью Ка-Бумом, с тех пор и до своей смерти ставшие лучшими друзьями Прапора.       Ну, а дальнейшая судьба Флиппи с Ка-Бумом и Снейки уже всем известна по знаменитому отчету Джона Трикса, снявшего небольшой фильм с аляповатой графикой и написавшего книгу с одноименным названием: «Операция Тигриная бомба». На самом деле это был тот еще проныра, просто собравший воедино фрагменты авиасъемок и рассказов единиц выживших тогда солдат, лежащих в больнице в терминальном состоянии. Попутно приправив все это безграничной порцией пафоса и гордости за свою страну. Показывая превосходство Хэпперов над Тиграми во всех красках, всячески обзывая и унижая Тигриную коалицию, но при этом совершенно "забывая", что войну развязала именно Объединенная республика Хэппи, решившая покрыть своей военной мощью провалы в дипломатии.       Что же, ничего необычного или нового. Историю просто вновь превратили в общедоступную помойку, в которую каждый вносит свою посильную лепту дерьма. Только вот...       Только вот Флиппи уже было совершенно плевать на историю. Ему было плевать на своего скончавшегося командира, на лично убитого Прапором по его приказу пятилетнего мальчика, на появившуюся уже из правого уха струйку крови.       Черная туча, так удачно закрывающая весь лунный диск, медленно сдвинулась с места, позволяя ночному спутнику пролить свой молочный свет на спящую землю. Вода тут же заискрилась всеми оттенками желтого и белого, превращаясь в рассыпанные по дрожащей глади блестки, перекликающиеся друг с другом. Мигающие под перемежающейся рябью. И такие яркие.       Яркие, словно вспышка выстрела.       — Вот срань, ― выругался Рассел, увидев, как психически нестабильный ветеран завороженно смотрит на водяные вспышки, ― Флиппи, дери тебя акула за нос, не смей уступать ему! Посмотри на меня, идиот, оторви взгляд от воды!       — Рассел? ― неуверенно прошептал Прапор, пугающе медленно разворачиваясь лицом к выдре, ― Почему ты тигр?...       Флиппи смотрел на бывшего пирата так, что у закаленного морского волка затряслись поджилки, шерсть на всем теле вздыбилась, а под ней выступил холодный липкий пот вкупе с такими же противными мурашками. Иссиня-черные зрачки ветерана расширились до невозможности, почти полностью закрыв собой покрасневшие глаза. Он смотрел невероятно отрешенно, будто вглядывался в далекий-предалёкий объект. Но при этом его огромные зрачки охватывали своим фокусом и все пространство перед этим незримым объектом. То есть Расселу абсолютно отчетливо виделось, будто медведь смотрел прямо на него. Сверлил его собственные, влажно дрожащие зрачки своим жутким, совершенно немигающим взглядом. Смотрел прямо в его потрепанную на море душонку, насквозь пропахшую ромом и разбоем, выворачивал старого безжалостного грабителя наизнанку. В армии этот отрешенный взор называется: «Взгляд на две тысячи ярдов».       — Я не тигр, ― пытаясь говорить не дрожащим голосом, отчеканил выдра, ― Прошу тебя, не дай себе впасть в безумие. Он не может вечно побеждать тебя.       С этими словами Рассел тихонько передвинулся левее, закрывая от ужасных глаз Прапора сверкающее озеро и вытягивая лапы в знак примирения...       Он мог бы и выжить в эту ночь, если б додумался, что металлический крюк имеет отражающую природу.       — Может.       Выдра не успел опомниться, как мускулистая зеленая лапа сдавила его шею, медленно, но непреклонно лишая старого пирата сил. Незадачливого моряка подняли в воздух, усиливая хватку, заставляя бедного выдру истошно хрипеть и брыкать лапами и хвостом. На глаза Рассела навернулись слезы, а по бокам его зрения появились черные точки, предвещая уже начинающееся кислородное голодание. Лицо выдры посинело. Он ничего не мог поделать, второй лапой ветеран уже обездвижил его единственное оружие и причину его гибели — сверкающий, словно тысяча солнц, отполированный крюк. Флип смотрел на умирающего в конвульсиях выдру с садистским удовольствием, радостно скалясь при виде его мучений. Глаза медведя остались такими же огромными, но теперь они буквально пожелтели, приобретая ядовитый оттенок. Рассел понял, что ему капут, лишь мельком взглянув в эти глаза.       Тут Флип вдруг изменил тактику. Темная личность ветерана отбросила выдру к краю камня, на котором тот ловил рыбу, заставляя Рассела агонизирующе закашляться, судорожно хватаясь за шею и пытаясь подняться хотя бы на четвереньки. Бывший пират выглядел до боли жалко, судорожно протягивая лапы к несуществующему спасению, хрипя и истекая слюной, орошая безразличный камень слезами из единственного глаза. Только вот Флипа ничего не могло разжалобить. Медведь одним прыжком оказался у почти задушенного зверя, по пути хватая брошенную удочку и горсть червяков. Ветеран рывком поднял выдре голову, второй лапой держа удочку, и начал остервенело водить тончайшей леской под кадыком выдры, распиливая тому шею.       Брызнула кровь, но Рассел кричал не долго. Флип умудрился зацепить бедному зверю голосовые связки, и теперь из тщательно перепиливаемой глотки раздавался лишь тихий надрывный звук, больше похожий на шипящий свист.       Внезапно медведь прекратил разрывать горло выдры. Флип отбросил удочку, превратившуюся в один сплошной кусок красного. Широко оскалился, поднимая с земли червячков, а затем начиная запихивать наживку в наполовину распиленную шею пирата, заливающую все вокруг алой пульсацией стремительно покидающей выдру жизни. Рассел уже даже не пытался издать шипящий свист, он умер от кровопотери в тот самый момент, как Прапор протолкнул в залитую кровью глотку первого из червей. Однако Флип настолько вошел в раж, что не успокоился, пока не набил всю порванную трахею мерзкими извивающимися первичноротыми.       После убийца поднял окровавленную тушку и насадил ее на удочку, воткнутую в ближайший пень с крупной щелью. Когда Прапор наконец удовлетворился, от Рассела осталось лишь истекающее темной рекой крови тело, проткнутое в районе правого легкого и болтающееся на чудом не переломившейся удочке, словно жуткое чучело.

***

      Лэмми спасло то, что ее палатка стояла сильно поодаль от остальных. Когда обезумевший Прапор ворвался в спящий лагерь и начал кровавую жатву, бесшумной фурией вырезая сердца своих жертв, Лэмми уже выбежала прочь из ненадежного укрытия, плача и прерывисто дыша. Овечка бежала в лес, благодаря бога за предупреждение от уже почившего Каддлза, успевшего тихо пропищать перед жуткой смертью от лап Прапора. Кролику засунули плохо залитые угли из недавнего костра в его солнечные глаза. В его все еще живые и чувствительные очи. Жалобный предсмертный крик Лапочки вырвал девушку из неспокойного сна, заставляя ее оперативно схватить свой извечный огурец и спасать свою жизнь.       «Не спроста был тот шарик», ― промелькнула мысль в голове бегущей овечки, когда та совсем выбилась из сил и начала замедлять шаг. Лэмми забежала глубоко в еловую часть леса. Она не знала, насколько далеко она ушла от лагеря. Деревья вокруг создавали многократное глухое эхо, повторяющееся и накладывающееся само на себя. Так что нельзя было сказать, насколько близко разносятся ужасающие вопли погибающих в агонии зверей.       Девушка не смогла заставить себя сделать еще шаг и в бессилии прислонилась к великовозрастной ели, сплевывая на землю вязкую от бега слюну. Сегодня утром она видела потерянный красный шарик, который на ее глазах с оглушительным треском разорвался, встретив свою смерть на ветке дерева. Ей показалось, будто ошметки алой резины — артериальная кровь, брызнувшая из ужасной раны. Скорее всего, из порванного горла.       — Как плохо... ― тихо выдавила девушка, хватаясь лапами за грудь в области сердца и сплевывая очередную мерзко тягучую слюну. Ее не прекращая колотил адреналин, превращая девушку в мелко дрожащий осиновый лист. Ее легкие горели от невероятного забега, мышцы ног ныли и тоже сгорали от молочной кислоты, выделившейся из-за неимоверных и непривычных нагрузок.       — Остались только мы, мистер Пикклз, ― прерывисто выдавила запыхавшаяся Лэмми, отчаянно пытаясь восстановить сбитое дыхание и успокоить бьющееся с ненормальной скоростью сердце, ― они все... все погибли... мертвы... их нет... больше нет.       Из покрасневших от бега глаз девушки полились слезы, а сама она в бессилии сползла на мягкую траву, усеянную мелкими грибочками да отпавшими еловыми веточками. В ее гулко стучащей голове крутилась лишь одна мысль: «Они все мертвы».       Почему, почему? Она не понимала, почему именно сегодня, почему именно здесь и именно в это время Прапор окончательно свихнулся. Почему Флиппи, такой добрый и отзывчивый, не смог сдержать зверя внутри себя? Что послужило спусковым крючком на этот раз? И почему медведь настолько озверел, что не просто покалечил всех, как обычно бывало, когда вылезал Флип, но убил их. Убил их всех с неимоверной жестокостью. Вырезал невинных жителей, как скотину, как тупых животных. И не прекращая смеялся при этом, скаля острые клыки и сверкая желтизной сумасшедших глаз...       — Кто там?! ― внезапно воскликнула Лэмми, когда шелест кустов напротив девушки вырвал ее из плена тяжелых раздумий. Овечка попыталась встать и вновь побежать, но при малейшей попытке подняться на ноги легкие протестующе сжались, а мышцы лап дрогнули, не в силах более работать в беспощадном темпе. Лэмми упала на траву и вновь тихо заплакала, прижимая к себе большой огурец и баюкая его на руках, словно младенца, шепча при этом, что все будет хорошо. Она смирено закрыла глаза, приняв свою судьбу.       Овечка откинула голову назад, прислоняя затылок к шершавой холодной коре, испещренной морщинами, и покорно ожидая смерти. Уже ничего не переменить. Лапы ее бессильно опустились, голова съехала набок. Девушка услышала очередное шевеление в кустах, но ей уже было все равно. Ее лишь заинтересовало, что на этот раз вместе с шелестом листьев послышались два слова.       — Не бойся, ― приятный, почти что бархатный голос не мог принадлежать сипловатому Прапору. Лэмми улыбнулась, открыв глаза. Сама на зная, зачем, ведь она уже смирилась.       — Флиппи.. ― отстранено прошептала Лэмми, смотря на высокий темный силуэт, брезжущий по краям загадочным блеском ночного светила. Она заметила только то, что у неопределенной фигуры была непомерно большая голова, будто раздутый шарик.       — Нет, ― мягко ответил незнакомец, чуть приподнимая огромную голову, при этом ярко сверкнув золотистыми зрачками. Они были ужасно маленькие, будто пуговки, и горели не ядом, как в случае с безумным Прапором, а интеллектом и трепещущей искрой хитрости.       Овечка хотела было спросить, кто скрывается за размытым силуэтом, но в тот самый момент, как девушка разлепила засохшие губы, незнакомец резко протянул руку к ее шее, зажимая что-то блестящее меж черных пальцев. Последовало едва ощутимое движение. Лэмми тихо пикнула и выронила из рук огурчик, закрыв глаза и мешком падая на шелестящую под ночным ветерком траву.       Златые пуговки заблестели ярче. Большеголовый с незаметной улыбкой убрал от шейки девушки маленький шприц, оставивший на нежно-сиреневой коже незаметную алую точку. Затем незнакомец взвалил на свои чернеющие плечи отключившуюся овечку, особо не церемонясь с обмякшим телом. Своим обращением размытый силуэт крепко приложил голову с белым хохолком и аккуратным бантиком о ствол морщинистого дерева, вызывая у девушки глухой полусознательный стон. После черная фигура развернулась в сторону выхода из леса и зашагала прочь, скрываясь в ночи быстрым шагом.       Под старой елью остался валяться лишь одинокий огурец.