So I can feel something.

— Эй, ты что тут делаешь? Эй! ...Ты глухой или как? — неслабый удар в плечо, как и любопытный, хоть и немного напряженный от страха быть замеченным голос, был проигнорирован. Рыжий, словно кукла-неваляшка, пораскачивался немного, шурша увесистой стопкой местами отсыревших бумажек, а после как ни в чем не бывало вернулся в первоначальную позу, невидящим взглядом упираясь в стену напротив. Обои на ней местами ободрались, местами вздулись из-за частых ливней в этом регионе, из-за многочисленных дыр в наладом дышащей крыше, которая, как и все здание, как и каждый человек в нем, отчаянно нуждалась в ремонте. — Да ты охуел что ли? — последовавшая за крепким словцом оплеуха наконец заставила обратить на парня внимание. Йен медленно перевел взгляд со стены на брюнета, всем своим видом выражая абсолютное... ничего. Примерно так же медбратья смотрят на каждого, без исключений, пациента лечебницы имени Лауса Ганта. Словно все они лишь очередной плевок на мостовой. Мерзкий и неприятный, но не настолько, чтобы начать испытывать к нему хоть что-то. Микки привык ловить на себе такой взгляд. Да, сначала его бесило это до животных колик, но со временем даже к подобному отношению реально было привыкнуть. Но видеть это в глазах себе подобного, такого же, совершенно ничем не отличающегося, психа, было раздражающе обидно, и лучшее, что мог придумать в этой ситуации Милкович, это от души ударить рыжего еще раз, хоть тот и так уже обратил все свое внимание на потревожившего его идиота. — А ты что здесь забыл? Уже и свет в коридорах потушили, а ты по подвалам шатаешься, — с непривычки голос был тихим и скрипучим, Микки даже пришлось наклониться ближе, чтобы разобрать хоть слово, а после и вовсе устроить задницу на замызганный пол рядом с рыжим для удобства. — А тебя ебет, что ли? — Не особо, — Йен пожал плечами и вновь вернулся к разбору бумаг, придвигаясь ближе к тусклой одинокой лампочке, которая висела на проводе уж слишком близко к земле. Складывалось впечатление, что подобное освещение сделали специально для особо любопытных обитателей психушки, обожающих копаться в хламе столетней давности. — Ты дверь закрыл? Ответом на вопрос послужила витающая в воздухе вместе с парой тонн пыли тишина. Несколько минут Микки просто хмуро наблюдал за парнем, не особо всматриваясь в кипу документов, заостряя свое внимание лишь на пестрой макушке, торчащих в разные стороны волосах, болезненно-бледной коже и от того нереально яркой на ней россыпи веснушек. — Что читаешь? — любопытство в конце концов овладело брюнетом, он притянул к себе одну из стопок, губами прихватывая сигарету, что ранее он заныкал в одном из карманов грязно-серых флисовых штанов, оттуда же доставая и зажигалку, украсть которую стоило огромных трудов. Пришлось напасть на медбрата и два дня провести в одиночке, где все стены оббиты поролоном и даже нет окон, а все ради того, чтобы успеть стырить во время потасовки зажигалку и молиться, чтобы никто не заметил, как он прячет ее в штанах. — Записи врачей. Здесь когда-то лежал мой дед, и я надеялся найти его историю болезни или типа того. — Так у тебя в семейке все психованные. Круто, поздравляю. — Пошел ты, — рыжий криво улыбнулся, отодвигаясь ближе к заваленному книгами стеллажу, чтобы его напарнику по разгребанию этого никому не нужного хлама доставалось чуть больше света от лампочки. — Еще круче, наверное, то, что ты педик, а значит, не наплодишь таких же чиканутых на всю голову спиногрызов, — у Йена реакция на слова, увы, не была такой яркой, как хотелось бы, он просто внимательно смотрел, казалось бы, на Микки, но на деле просто сквозь него. И Милковича это раздражало, ему почему-то до жути хотелось выдавить из парня что-нибудь острее, мощнее этих вялых апатичных взглядов. — Видел, как какой-то задрот тебе отсасывал на прошлой неделе. — Ясно, — пробормотал Галлагер, завороженно глядя на тлеющую сигарету, почти чувствуя, как легкие наполняет едкий дым, голову — успокаивающий плотный туман. — Можно затянуться? — Можешь даже докурить, у меня в палате еще есть, — Микки придвинул зажатую в пальцах сигарету к чужим губам, нарочно скользнув по щеке, опять проверяя реакцию. И ее не последовало. — А разве из-за таблеток у тебя не должно быть проблем со стояком? — Если тебе так интересно, то да, у меня не встает из-за таблеток. Ничего не чувствую. У многих так, я заметил. Ходят как зомби, не реагируют, когда к ним обращаются, все отсутствие интеллекта на ебле и тому подобное. — Совсем ничего? — Совсем ничего. Синяки от уколов не болят, есть никогда не хочется, руки хоть и ледяные постоянно, но холода все равно не чувствую, да и согреться не получается. Ты ведь тоже на таблетках, сам знаешь, как это. — Нет, мне назначили особое лечение, — уклончиво ответил Милкович и пробежался пальцами по тыльной стороне чужой ладони, подмечая, что та так же щедро усыпана веснушками. — И правда, холодная. — Говорил же, — Йен затянулся в последний раз и небрежно вмял окурок в стоящую рядом тумбу. —...Ничего не чувствуешь, значит, — Микки цокнул языком и привинулся к Галлагеру ближе. Идея в безбашенную голову пришла быстро, и обдумывать Милковичу ее не сильно-то и хотелось. Он вообще не был хорош в подобном. Куда проще ему было не думать вовсе, со всей дури вдавить рыжего в стеллаж, так, чтобы на голову обоим посыпались увесистые книги, чтобы поднявшаяся пыль комками застревала в глотке, не давая вздохнуть. Куда проще было припечатать ладонь к чужому горлу, посильней сжать пальцы с набитой матерной надписью на них и душить Галлагера почти всерьез. Почти. Куда проще было попробовать на вкус такие яркие на фоне цвета кожи губы и задохнуться вовсе не от пыли, почувствовать, как резко подскочил пульс под подушечками пальцев, как чья-то ледяная рука вцепляется в его футболку, как по собственной спине пробегает стайка мурашек. Чувствовать. Йен не чувствовал ничего с того самого момента, как переступил порог этого чертового места. Он даже не был уверен наверняка, почувствует ли еще хоть что-нибудь вновь. И сейчас все сомнения разбивались вдребезги, пока ребра грозились сломаться под напором бешено бьющегося сердца, а кровь приливала совсем не к щекам и вовсе не от стыда. — ...А теперь?