Восславим господа нашего

Requiescant in pace. (Да почиют в мире.) За столом уже давным-давно собрались родители, ожидая за выходным завтраком своих детей. Фугаку как всегда читал утренний номер газеты, механически отхлебывая горячий кофе, то и дело шипя сквозь зубы, когда обжигал пальцы. Микото суетилась у стола, раскладывая тарелки и чашки; ее желтый фартук, как всегда чистый и выглаженный, мелькал из кухни в столовую. Выходной день означал, что по традиции все собирались за одним столом, и даже Итачи, который редко завтракал вместе с семьей. Либо он слишком рано вставал, либо, наоборот, ел отдельно ото всех у себя в комнате. Саске, сев на свое место, которое находилось рядом со старшим братом, окинул быстрым взглядом стол. Потом, спохватившись, словно нарушил какой-то запрет, поднял глаза на Фугаку: - Доброе утро, отец. Тот лишь кивнул, даже не удосужившись взглянуть на сына из-за разворота местной газеты. - Доброе утро, мама. Микото как всегда выдавила улыбку, которая чаще всего вызывала тепло в груди, однако Саске в ответ нахмурился: заплаканные глаза матери и темные круги под ними говорили о том, что ночью был очередной скандал. Настроение сразу упало. Саске мало что могло развеселить; он почти ничего не любил, ко всему придирался, а такой вид близких людей неимоверно изматывал. - Снег пошел, – вдруг сказала мать, оглянувшись на окно. Никто из мужчин ей не ответил. Саске не любил зиму, Фугаку, казалось, вообще этого не услышал, увлеченный лентой новостей. Раздался шорох шагов за спиной, и рядом с Саске мягко присел Итачи. Он уже привел себя в должный порядок; и снова то же лицо, то же выражение глаз, как всегда спокойное, холодное и чуть усталое, как у человека живущего много десятков лет. У Итачи был странный взгляд, совсем не молодого человека. Саске всегда казалось это странным, но он объяснял все тем, что брат просто устал, зарываясь с головой в учебу. - Доброе утро, сынок, - кивнула Микото Итачи, присаживаясь рядом с отцом. Она никогда не имела обыкновения говорить с сыном, как со своим ребенком, обращаясь к нему уважительно. Это было странно, но все уже достаточно привыкли для того, чтобы не замечать этого. - Доброе утро, Итачи, – отозвался Фугаку, наконец, откладывая газету. Саске внутренне сжался: отец редко с ним заговаривал, только в особенно хорошем расположении духа. Пора бы, конечно, привыкнуть и забыть, но всякий раз в Саске это вызывало злобу к брату и глупую ревность, которую было постыдно испытывать. Дальнейшая часть завтрака проходила в обыденном для семьи Учиха молчании: в основном за столом всегда говорил отец, его сыновьям того не позволялось, а если кто-то что-то случайно взбалтывал, то это считалось дурным тоном и элементарно плохим поведением. К матери это, естественно, не относилось, но детей держали в максимальной дисциплине даже за обедом. Исключением были только те случаи, когда требовалось ответить на вопрос родителей. Такой порядок соблюдался только при отце, без него ужин и обед чаще всего были самыми болтливыми мероприятиями. Сейчас Саске уныло ковырялся в тарелке, привычно натянув на лицо обыденную маску безразличия; Микото вообще не ела, судорожно сжимая сухими ладонями горячую красную чашку с чаем. Младший сын изредка кидал на нее раздраженные взгляды: он не понимал, как можно быть такой слабой перед своим же мужем. Давно пора поговорить с матерью об этом, такое не может больше продолжаться. Фугаку невозмутимо поглощал кусок соленой рыбы, Итачи изящно подцеплял палочками салат, заправленный безвкусным маслом. Саске покосился в сторону своего брата: почему у него все всегда получается, почему он во всем первый, а его младший брат как ненужная запасная деталь? Обидно. И что самое главное – непонятно. В чем секрет? Не стоит уже из-за этого расстраиваться, но все равно глубоко внутри что-то ревниво продолжало сжиматься. - Какие планы на сегодня, Итачи? – прервал тишину за столом Фугаку. Старший из братьев отложил палочки, потянувшись за чаем. - Я хотел сходить на выставку Пикассо, отец. Саске едва сдержался от того, чтобы не фыркнуть. Сюрреализм явно не его стихия. Такие картины вызывали у него лишь недоумение и непонимание, но никак не чувство гармонии. Саске хотелось бы увидеть нечто прекрасное, легкое, а не думать о том, что хотел сказать художник этой мазней, что он пытался изобразить и зачем? - Что ж, повышение уровня культуры всегда похвально выглядит в моих глазах. Если у меня не будет дел, я пойду с тобой. Микото, что у тебя намечено? - Я хотела сходить на рынок, который приехал из деревни, - ее болезненный голос вызвал порыв жалости у Итачи. Он поднял на мать глаза, сдвигая брови. Если к отцу он испытывал только лишь уважение, то к Микото - исключительно жалость. Никто из родителей не привил у Итачи любовь ребенка к матери и отцу. Его научили уважать их, почитать, слушать, повиноваться, но любить – нет. Мать была слишком далеко, отец – слишком холоден. Формально у Итачи были родители, он их глубоко чтил, но, увы, не больше. Ему самому иногда было страшно это понимать, но сделать он ничего не мог. Да и хотел ли вообще? - Понятно, - Фугаку отложил палочки. – Спасибо за завтрак. А ты, Саске? Тот невозмутимо повел плечом, невероятно польщенный вниманием отца. Внутри все подпрыгнуло, забилось от неожиданной радости. Ну, неужели! - Я на учебу. Потом встреча с Наруто. - Учеба – это отлично, более того, замечательно. Молодец. Трудись, будешь как твой брат. Оба сына непроизвольно сжались. Итачи мысленно проклял своего отца, Саске же в который раз давил в себе порыв обиды и ярости, сжимая под столом ткань своих штанов. - А вот насчет Наруто… этот идиот разлагает твою культуру. Бери пример с Итачи. Он никогда не теряет времени и использует его с пользой. Он тоже мог бы бездельничать дома или в компании друзей, но нет же, он пойдет на выставку. А этот чертов наркоман? Ты выбрал плохой способ времяпрепровождения, Саске. - Но, отец, если даже Наруто и курит травку, то это не значит, что мне с ним нельзя общаться, - тихо, но твердо выдавил Саске. Все разом притихли: никто в семье никогда не вздумал перечить главе. Это был первый раз. Фугаку встал, шурша халатом. Морщины на его щеках углубились, брови сдвинулись. Складки зеленого халата матово углублялись, превращаясь в черные линии, в приятном свете лампы. - Я не считаю, что общение с этим дураком стоит тебя, Саске. Подумай об этом. Итачи, доедай и одевайся. Пойдем вместе, сын. Сын. Саске тоже встал, выпрямляясь в полный рост. Он ощущал себя чужим, неродным для своего отца. Эти бесконечные упреки на фоне гения и гордости семьи невыносимая пытка. Но еще две недели, и Саске, наконец, освободится от бесконечных замечаний и сравнений с Итачи. Это не честно сравнивать разных людей, подло и смешно, все равно, что приравнивать друг к другу светлый жаркий день и темную холодную ночь. Мать, никак не прокомментировав этот диалог, принялась убирать грязную посуду, но между тем было видно, что она заволновалась, чувствуя всплеск обиды младшего сына; отец же ушел. Итачи все еще завтракал, оставшись за столом в излюбленном одиночестве. Сзади где-то шуршал Саске, собирая свою сумку. Он мрачно и упрямо молчал, нахмурившись; тишину комнаты прерывал лишь его топот босых ног и звон посуды на кухне вместе с шумом воды. - Прости, - вдруг сказал Итачи, откладывая палочки. Те звонко стукнули, соприкоснувшись с деревянной поверхностью стола. Саске удивленно обернулся. - Что? - Ты меня ненавидишь, наверное. Отец постоянно ставит тебе в пример меня. Но ничего, я понимаю. Я всегда буду стеной, которую надо перелезть. Но в чем-то отец прав: я твой стимул, да? - Ничего подобного. Я не чувствую к тебе ненависти, - «Наверное», - мысленно добавил Саске. – Но, во всяком случае, ты и, правда, лучше, чем я. Глупо пытаться стать тобой. С моим-то характером это полная трата времени. Ты же лучший, - последние слова были произнесены с неподдельной гордостью. - Верно, будь собой, Саске. Это действительно важнее всего. В общем… что и следовало ожидать от моего брата, - теплая улыбка. Если не отец, то почему бы и самому не попробовать на секунду встать на его место? Саске почувствовал, как у него резко перехватывает дыхание, а в груди что-то сжимается. Идеал, гений к которому Саске всегда стремился, которому подражал, признал его? Восхитился им? Слова, которые всю жизнь так жаждало услышать сердце, были произнесены, но из других уст. Однако еще более волнительно было услышать их именно от Итачи. Саске осторожно подошел к брату, едва сдерживая мальчишескую улыбку в пол-лица. Слова, сказанные Итачи, были бесценными. Потому что Итачи был любим Саске, несмотря ни на что. - Брат, спасибо, - Итачи вздрогнул, когда теплые руки сжали его плечи. Щеки вмиг вспыхнули, сердце глухо стукнулось о грудь. Это невыносимо. Невыносимо это наслаждение, почти жестокое желание, неправильное, жгучее, и … о, боже, естественное. Дзясин-сама, вспомни о жертве тебе, помоги, не оставь свое дитя в лапах неверного дьявола. Или ты настолько слеп, жестокий Бог? - Мне пора. До встречи, - Саске, подхватив сумку, вышел из комнаты, вынося с собой все душевное спокойствие Итачи. Тот молча положил руки на стол. Любовь. Это глупо. Это всего лишь одержимость. Одна из тысяч одержимостей человечества. Как страшно, как несправедливо то, что против этой силы нет ничего более стойкого и сильного. Итачи всегда боялся привязанностей, принимая их за слабость, но в данном случае он оказался бессильным. И даже религия не помогает. Действительно, неверных следует убивать. Уничтожать, чтобы не путали душу. О, Дзясин, не оставь. *** Хлопья белого и мокрого снега заваливали опустевшую улицу, освещенную разгоравшимися фонарями. Было девять вечера. Людей, разбегавшихся по теплым домам, становилось все меньше, окна домов пылали в темноте яркими желтыми пятнами, первые этажи отбрасывали на снег косые квадраты света. Тени от деревьев ломаными линиями серебрились в бликах фонарей, украшая землю разлапистой сеткой. Это был небольшой уютный дворик, обсаженный маленькими кустиками и украшенный сбросившей листву сакурой; в, казалось, опустевшей тьме запорошенного снегом двора шумные дети затеяли играть в снежки. Визг, хохот, топот, крики, раскрасневшиеся лица и замерзшие розовые пальчики, весело поправляющие шапки, сбитые на бок, из-под которых торчали влажные пряди волос. Мокрый снег, слепленный в плотный и твердый комок, стремительно летел над землей, то попадая в куртки детей, то в лицо, вызывая мимолетную обиду на атаковавшего соседа. Глаза зажигались озорным огоньком мести, и вот уже обидчик недовольно тер лицо, сопливо ноя сквозь сжатые зубы. Мимо двора по скользкому тротуару медленно шли Саске и Наруто, едва освещенные тусклым светом фонаря. Первый укутался в шарф, недовольно натягивая на уши шапку. Второй, наоборот, подставлял свою голову под сыплющий с неба снег. Саске отряхнул перчаткой выкрашенную летом синим цветом лавку, присаживаясь на ее холодную спинку. Наруто подсел рядом, пряча озябшие руки в глубоких карманах куртки. Между друзьями повисло напряженное молчание. Наруто был ровесником Саске. Они раньше вместе учились в школе, более того, в одном классе. Подружились не сразу, в начальной школе постоянно соперничали и дрались друг с другом. Саске всегда учился отлично, не позволяя себе даже мысль о лени, а Наруто был, есть и будет задорной сорвиголовой, который только и делал, что попадал в неприятности. Он искренне старался учиться, но у него ничего не получалось. У него не было того самого таланта, что был у братьев Учиха. Саске же получал все лавры, достойные его знаний. Неприязнь, возникшая между ними, длилась много лет, но потом все резко прекратилось: обоим это надоело. Никто не помнит, когда они успели подружиться. Наруто оказался отличным другом: всегда готов был прийти на помощь, отдать все ради товарища. И пусть он был легкомысленным и недалеким, но его упорство, настойчивость и преданность другу нельзя было отнять. В их дружбе были и хорошие моменты, и плохие. Например, около двух лет назад Саске и Наруто попали в плохую компанию. Никто ничего не рассказывал родителям, даже не заикался о чем-то таком. Это были те времена, когда хотелось строить из себя взрослого и крутого парня, хвастаться друг перед другом. В этой компании ничему хорошему научить не могли, поэтому Саске вышел из этого кружка, понимая, что это не приведет его к успешной жизни, а Наруто, пытаясь доказать другу то, что он крутой парень, остался. И в результате… - Я завтра ложусь в наркологическую клинику. Да, печально. Долги, ломка, кайф, раскаяние, сожаление, зависимость, травка, героин, галлюцинации - родители Наруто, в конце концов, решили положить своего сына в клинику, чтобы вылечить его. Но лично Саске сомневался, что наркомания излечима, поэтому весьма скептически отнесся к подобной идее. - Допрыгался, - угрюмо бросил Саске. Наруто рассмеялся, закидывая руки за голову. Он всегда смеялся, как бы ни было плохо. Всегда улыбался, как Итачи. - Да брось, все будет хорошо, те байо. - Ты идиот! – рявкнул Саске; его раздражало легкомыслие друга в этой ситуации. – Ты понимаешь, чем это может кончится? Сколько я тебе раз говорил, но все мимо ушей. У тебя в голове что, опилки? - Это у тебя опилки, - обиженным тоном проговорил Наруто. – Слушай, последняя просьба: одолжишь маленькую сумму? - Что, опять? - Мне надо вернуть долг до полуночи, мне немного не хватает. Саске раздраженно оглядел друга с ног до головы. Когда он успел подружиться с Наруто, проникнуться к нему симпатией – не ясно. Сейчас ясно было только одно: так больно Саске редко когда было в жизни. У него был только один друг, Удзумаки Наруто, остальные были просто знакомыми и товарищами, с которыми Саске даже и не общался. И сейчас терять этого идиотски глупого, но близкого человека было чрезвычайно больно. Жизнь жестока, а мир - грязен, он вечно что-то отбирает, не оставляет надежды и веры в доброе и хорошее. Обидно. Как же обидно! - Столько хватит? – Саске протянул открытый кошелек. Наруто, что-то бормоча себе под нос, вытащил пару купюр, лучезарно улыбаясь другу. - Спасибо! Снег продолжал кружиться в воздухе, падая на плечи Саске и Наруто. Где-то сзади визжали дети, беззаботные, глупые, ничего толком не знающие о жизни. Все их существование заключалось в играх и школе, на которую они жаловались друг другу и представляли высшим злом на земле. Наивные, они только вызывали грустную улыбку у взрослых, даже, например, у Саске и Наруто, которые снова молча уставились вперед, наблюдая как улица тонет в снегопаде. Снег, тяжелый и мокрый, неуклюже и быстро падал на землю, падал, как падал сто лет назад, двести, триста, как будет падать через пятьдесят лет. Что будет тогда, кем будут все дорогие на свете люди? Будут ли они вообще? Страшно было заглядывать так далеко. Страшно и любопытно, поэтому не удавалось удержаться от этого искушения. Что-то уходит, что-то приходит. Что-то начинается, что-то заканчивается. Что-то рождается, что-то умирает. Теряется, находится. Круговорот человеческой жизни. И вдруг Наруто резко обнял Саске, по-дружески сильно хлопая его по спине, сбивая снег. Сожаление, боль, тяжесть вышли наружу с хриплым вздохом. - Саске, спасибо тебе. Саске был первым человеком, который признал Наруто, который стал его другом. С ним никто не хотел дружить, все отворачивались от него. А Саске был неким идеалом, к которому Наруто стремился, которым хотел стать, чтобы его тоже заметили те девчонки, которые бегали за Саске. И все соперничество основывалось на восхищении его силе и таланту. Быть на уровне Саске – это высший уровень признания. Саске хороший друг. Просто замечательный. Только бы он об этом всегда знал. - Хватит сопли наматывать, - недовольно усмехнулся Саске, отталкивая Наруто, но в этом жесте опытный глаз сразу увидел бы скрытое добродушие. Тут раздался смех, и в спину влетело что-то тяжелое и мокрое. Оба друга недовольно оглянулись под еще один взрыв хохота. Мальчишки сзади громко смеялись, загребая снег и кидая его в сторону Наруто и Саске. Они задорно улыбались во все лицо, обнажая ряд крепких молочных зубов. - А ну катитесь отсюда, малолетки! – крикнул Саске, раздраженно отряхивая спину; этого еще не хватало. Малыши нахмурились, уязвленные обидными словами. И один из них, скрестив руки на груди, выступил вперед, раскидывая облезлым носком сапога глубокий снег. - Дурак. - Что? – Саске ловко перепрыгнул через спинку лавки, собирая руками влажный снег. Раз – и тяжелый снежок полетел в детей, вызывая у них смех и долгожданный азарт. - А ведь дети не врут, а, Саске? - Наруто встал рядом, загребая снег. - Дурак, дурак, - наперебой кричали дети. Понеслась бешеная канитель криков, визгов, запыханных и довольных лиц, раскрасневшихся и мокрых от пота. Саске и Наруто потеряли всякое ощущение возраста. Они, заливаясь смехом и сходя с ума от необъятной радости, вспыхнувшей так же неожиданно, как бочка пороха, играли в снежки с незнакомыми им, чужими детьми. Ботинки уже промокли насквозь, перчатки давно были отброшены в сторону, упав куда-то в глубокий снег, покрытый серебряными и синими тенями; розовые от холода пальцы проворно лепили снежные шарики, запуская их в мальчишек и девчонок. Те радовались, смеялись, пытаясь увернуться и ответить. Это странное ощущение счастья, душевной заполненности необъяснимо грело и детей, и взрослых, ставших на этот вечер маленькими. Они и сами вспомнили свое детство, свои особые приемы, крики, девизы, техники. Саске теперь, задорно улыбаясь и замахиваясь, кричал: «Чидори!», а Наруто: «Расенган!». Эти детские клики перенимали чужие дети, заливая улицу непонятными для них счастливыми возгласами. Никто не помнил, когда в этом маленьком дворике, освещенным фонарями, стало так уютно и по-весеннему тепло. *** Осторожно отодвинув в сторону мокрые ботинки, оставившие грязную лужицу, Саске шагнул в коридор, освещенный блеклым светом с кухни. Неужели снова мать? Легкое беспокойство, смешанное с раздражением, заставило Саске повременить с дьявольским желанием упасть в мягкую постель. Но на кухне сидела вовсе не мать. Это был Итачи, одетый в спальную футболку и штаны. Волосы разметались по его плечам, бледные руки бережно держали маленькую книжечку в твердом переплете; губы что-то шептали, глаза блестели, не отрываясь от страниц. Сегодня в личном кабинете в доме Орочимару Саске на настоящем примере учился вводить человека в гипноз. Конечно, ничего не получилось, но ректор дал особые упражнения, которые должны были помочь. После небольшой уличной баталии и прощания с Наруто, на душе воцарилась необъяснимая печаль. Это было не просто мимолетное уныние, а тяжесть, подавленность, как будто от сердца что-то оторвали, как будто расковыряли болезненную рану. Саске так и остался стоять в дверях кухни, уныло опуская к полу глаза. - Почему не спишь, Итачи? Тот вздрогнул, резко убирая книжечку. Саске с любопытством подметил этот жест: испуг. И только успел заметить краем глаза, что обложка книги была красного цвета с четкими черными линиями. - Бессонница, - коротко отозвался Итачи. В голосе звучало едва заметное напряжение. «Порнографию что ли смотрел?» - мысленно усмехнулся Саске. Забавно было бы, окажись это правдой. Но раз это Итачи, то это никогда не окажется правдой. - Ясно. Вот и весь разговор. И так всегда, из года в год. - Как учеба? – слабая попытка со стороны Итачи хоть как-то поддержать бесполезный разговор. - Практиковался и изучал феномен толпы. - Толпы? – Итачи изогнул бровь, изображая удивление. Саске усмехнулся, холодно и надменно, по-учиховски. - Объясню. Стадное чувство, когда все становятся одним организмом. Толпа – это жестокое явление общества. Там не существует одного человека, все едины. Мысли, движения – все одно на всех. Говорят, что это самое ужасное явление. Как только находится один человек, который внезапно набрасывается на постороннего, как все сразу начинают подражать ему. Толпа всегда готова растерзать слабых. Почему? Инстинкт? Движущая сила эволюции… естественный отбор? Неужели мы и, правда, инстинктивно пытаемся уничтожить и заклевать то, что на наш взгляд не способно выжить? - Возможно, - Итачи пожал плечами. Саске прошел мимо него, проведя рукой по столу, на котором лежал маленький огрызок простого карандаша. У Итачи была странная, но в то же время полезная привычка вкладывать в книгу не бумажную закладку, а грифель. Он не просто служил отметкой страницы, с которой стоит продолжать чтение, но так же им Итачи отмечал и подчеркивал полюбившиеся цитаты, высказывания, изречения. Это было удобно для него и просто интересно. Рука Саске небрежно, как бы невзначай прошлась по столу, мимо карандаша, который исчез в этот момент. Саске, не меняя выражения лица, сел напротив брата, вытянув вперед ноги и прислонившись к стене, устало закидывая голову назад. Руки опустились вниз вдоль тела. Он устал, морально и физически. Хотелось лечь спать, чтобы забыть обо всем, но если Итачи решил затеять разговор, то Саске не мог упустить такую возможность. Единичный случай, в который старший брат обращает на него внимание. И это, правда, придает сил душе и уверенности в себе. Саске до мельчайших подробностей помнил давний разговор с братом по душам. Это было страшным сном, который он желал забыть всем сердцем. Для него не существовало связи большей, чем простые родственные отношения с братом. Между ними даже не было дружбы, просто привязанность, какая тут может быть любовь? И на фоне безразличия Итачи вдруг такое? В Саске это посеяло мысли о том, что это не любовь, а элементарное извращенное желание, которое еще больше обидело Саске. Значит, его настолько не рассматривают как человека, что хотят... боже! Как же это грязно, бесчеловечно, аморально. Итачи с блеклой улыбкой посмотрел на стол, потом перевел взгляд на Саске. - Отдай карандаш. - Какой карандаш? У меня его нет. - Я же видел, ты его взял. - Братец, ты врун, - Саске устало повернул свое лицо к Итачи. – Смотри, он у тебя за ухом. - Что? Рука Итачи автоматически поднялась, и тут же выпал карандаш, но только из рукава спальной футболки. Глаза расширились от непонимания и восторга. Руки подняли грифель; взгляд, такой удивленный, как у ребенка, устремился на младшего брата. - Как ты это сделал? - Молча. - Мало того, что ты жонглируешь, так ты еще и потрясающий шарлатан. Саске фыркнул. - Итачи-кун, будьте добры законспектировать следующее. Фокусник – это не шарлатан. Это мастер, управляющий нашим вниманием. Мы видим лишь то, что ему выгодно. Но обратите внимание на другое понятие: иллюзия. Иллюзионист – это совсем иное. Иллюзия – игра сознания, разума. Фокусники и иллюзионисты – люди, способные управлять нами, которые выставляют нас дураками, детьми. Качественный фокус – настоящее искусство манипуляции вниманием. Но вот и различие: иллюзия – игра разума, как гипноз; фокус – игра глаз, предметов. Записали? Я спрошу у вас это на экзамене. - Записал. Вы хороший фокусник, сенсей. - Возможно. Что читаешь? Итачи промолчал, опустив взгляд к столу. - Ничего, тебе это не интересно. Саске вспыхнул. Всю свою жизнь, что он провел рядом с семьей, ему так отвечали. На любой вопрос, адресованный Итачи, Саске слышал одно и то же: «Тебе это не интересно». Саске не собирался смотреть, читать, слушать, что любил Итачи, ему просто хотелось узнать, что интересует его брата. Какая разница, интересно или нет. Этот холод, замкнутость Итачи невероятно бесили Саске. До сих пор, он уже вырос, а все те же слова. Его не воспринимают всерьез или как надоедливую муху пытаются отогнать от себя? Что за постоянные насмешки и принижения, как будто пятилетнему ребенку пытаются что-то вдолбить в голову, а он все лезет, куда не надо, не понимая слов усталой матери. - Конечно, не интересно. Мне вообще ничего неинтересно. Только ты у нас, культурный и образованный, все желаешь познать, а я - пустое место. Итачи вздохнул. - Хватит, ты говоришь глупости и похож сейчас на маленького ребенка. - Да я даже не удивлен. Всегда говорю чушь, маленький и глупый братик. И почему меня никто тут не воспринимает всерьез? Скажи, в чем проблема: в моем возрасте? Умственном развитии? Во внешности? Мне перекрасить волосы, чтобы меня, наконец, перестали считать пятилетним ребенком! – Саске встал со стула, едва не крикнув эти слова на всю кухню. Обида и непонимание хлестали внутри него, вырываясь наружу. Он независимо прошел мимо Итачи, удаляясь к себе. - Саске, постой… Но Саске уже ушел к себе. Небрежно закрыл дверь на замок, плюхнулся с ногами на кровать. И спать совсем расхотелось. Саске готов был кричать. Два человека, к которым он тянулся, никогда до конца не признают его. «Да пусть катятся, катятся, катятся, катятся к черту!» - руки схватили с тумбочки огромные наушники и плеер. Громкие басы завопили, разрывая барабанную перепонку. Но Саске лишь закрыл глаза, откидываясь на стену. Жизнь - дерьмовая штука. И очень несправедливая. *** Полумрак, блики свечей, небрежно играющих на стенах. Люди, одетые в черное с блестящими металлическими цепями на груди. Мираж, иллюзия душевного упокоения, скрывающая безумие и алчность в глазах прихожан. Бессмысленный ропот, шепот бескровных губ, обнажающий всю грязь веры Дзясина. Правда, ложь, во что верить, чем жить, куда смотреть, чем дышать, кому молиться? Как паук, ловко плетущий свои легкие и невесомые паутины, матовыми бликами играющие на ослепительном полуденном солнце, ловить в свои сети беспомощных мотыльков, трепещущих и сломанных. Разве не потому Итачи пошел сюда? Искал успокоение в бесстыдной религии, бежал от гордого отказа, но зачем? Помогло ли это? Нет. Сегодня здесь опять что-то случится, что-то тяжелое и неподъемное. Хидан снова встал в ритуальный круг, как король на городском балу, привлекая внимание к своей персоне. Все люди разом, резко, как один обратились взглядами к нему. Зрачки расширены, как от алкоголя, загипнотизированы, затянуты дымкой непонимания. Толпа, управляемая лишь одним человеком; сборище фанатиков, безумцев. Что там говорил Саске о стадном феномене? - Прошло три дня, как мы принесли Дзясину жертву. Что сегодня, братья и сестры? Кто-то решится, или же послушаем проповедь? Тишина. - Блять, вашу мать, решайте быстрее, - недовольно крикнул Хидан. – Дзясин ждет вашего решения, братья и сестры! Дзясин ждет? О да, ради него многие здесь готовы сделать, что угодно. Но вот толпа взволнованно шевелится. Человек, в черной рубашке, сжимая на груди символ веры, идет вперед, маниакально блестя глазами в полумраке. Итачи замирает, сознание приходит в себя. Отец? «Какого… черта…» Фугаку гордо шествует, не останавливаясь. Шаг на каменную ступень, Хидан отошел в сторону, уступая вакантное место в центре всего храма. Другой шаг. Преступил черную черту круга, встав в равный треугольник, поднимая взгляд на застывшую в восторге толпу фанатиков. - Во имя Дзясина, служитель, доверяю вам это дело. - Как скажешь. - Только… больше боли. - Мать твою, я постараюсь, - Хидан усмехнулся, поднимая с ритуального стола нож. - Итачи, подойди, - Фугаку встал на колени, закрывая глаза. Итачи начал медленно подходить ближе, равнодушно чувствуя веяние смерти от отца. Но это был не страх, в таком состоянии ничего не страшно. Как будто в твоих венах течет наркотик, а разве слова служителя не есть наркотик? Он подчинил себе всех людей, стоящих тут, жаждущих жертвоприношения. "Но это же презираемое всеми язычество, полное безбожие, жестокость, оправданная религией! - кричало что-то на краю сознания Итачи. - Наплевательство на людей, верящих в бред! Бессмертие? Оно и так ждет душу каждого человека, и это нелепое объяснение, оправдание, называйте, как хотите!". Итачи это прекрасно понимал, но выйти за черту зависимости не мог. Это было как у Наруто, только более бредово, беспочвенно, глупо. - Итачи, будь сегодня помощником служителя. - Да, отец. Итачи поднялся к Хидану, шурша своим черным плащом, блестящим в свете дрожащих свеч. Глаза прихожан запылали в безумии. Ритуал жертвоприношения заканчивается одним: каждый пьет глоток крови жертвы, соединяясь с Дзясином. - Снимай рубашку и ложись на спину. Фугаку непослушными пальцами расстегнул рубашку, скинул ее, лег в центр круга, раскинув руки. Глаза обратились на белый потолок, под которым, дрожа неровным пламенем, горела свеча. Раздались громкие и твердые шаги служителя. Его губы начали шептать безумную молитву, которая тихо разносилась по помещению и, как звук ритмично капающей воды, начала сводить с ума толпу, которая принялась раскачиваться из стороны в сторону. Итачи так же прикрыл глаза. - О, Дзясин! Прими нашу жертву как преклонение твоих детей! - О, Дзясин, прими! – крикнула в один голос толпа. Хидан нагнулся к Фугаку, встав перед ним на колени. - Ты готов? - Да. - Итачи, помогай. Тот присел у ног отца, крепко схватив их руками. Но этого было мало. Из толпы вышли еще три человека. Они готовы были держать руки и голову Фугаку. Нож медленно провел линию по груди, еще не разрезая кожу. Тысячи мурашек скользнули у Фугаку в этот самый момент. Но сознание никак не отреагировало: гипноз еще действовал. Итачи, как каменный истукан, невидящим ничего взглядом смотрел сквозь тело отца, все так же нашептывая идиотское слово. Горячий пот выступил на лбу, во рту пересохло, но он, как заведенная игрушка, продолжал бессмысленный лепет, едва не принявшись раскачиваться из стороны в сторону, как это делала безумная толпа. Наконец, нож надавил на грудь, с хрустом, пуская из-под лезвия первые капли вишневой крови. Протяжный стон, безумная улыбка жертвы. Тело дергалось из стороны в сторону, помощники на силу держали конечности. Толпа восторгалась. Нож проделал глубокое косое отверстие, из которого сгустками потекла кровь, покрывая собой тело Фугаку, дрожащее в предсмертных судорогах. Его крики, пена изо рта, истерический смех еще больше воодушевляли окружающих, которые от охватившей их эйфории принялись рвать на себе одежду. Хидан, отложив нож, раскинул окровавленные руки в стороны, закрывая безумные маниакальные глаза: - Дзясин, прими наши дары! Прими нашу боль! Руки опустились в окровавленную дыру с рублеными краями, натыкаясь на твердые ребра. Хидан стиснул зубы от боли, когда пальцы попытались проникнуть между ребрами глубже. Фугаку безумно закричал, впадая в шоковое состояние, в котором ничего не понятно, кроме животной боли. Его руки и ноги дергались в беспорядке как от электротока, взлетая вверх и напрягаясь до того состояния, когда мышцы едва ли не лопаются. Между тем Хидан подхватил нож, засовывая его в грудь. Хлюпающие движения, содрогание тела, и служитель вытащил руку, раскачиваясь из стороны в сторону, что-то напевая себе поднос: - Дзясин, прими душу этого человека! Прими его дар – сердце! Толпа заорала, раздирая себе на груди одежду, клоками вырывали у себя волосы, раздирая горло от безумных криков. Сердце Фугаку бесформенным куском, комком мышц вяло лежало в окровавленных руках служителя. Остальной обряд он проведет в одиночестве, разбивая колени в своем личном храме, разрезая себе вены и сходя с ума, поедая сырое сердце, недавно бьющиеся. Оно воняет кровью, все в слизи и липнет к рукам, но тогда это будет уже не важно. Важен в этом безумии только Дзясин. Последний вздох. Учихи Фугаку не стало. Он умер с искаженным от боли лицом, с восхищением к своему долгу. Хидан тихо усмехнулся, поднимая с пола помощников и окропляя из святой кровью. Итачи бессмысленно улыбался, когда служитель положил ему в ладони остывающее сердце отца. Он не понимал, что происходит, он видел другое. - Держи, сукин сын. Липкими от крови руками, Хидан взял тяжелую чашу, нагибаясь к телу Фугаку. Толпа подошла ближе, желая вкусить металлический вкус алой жидкости. Нож разорвал яремную впадину; теплая струя рванула под опускающимся давлением в чашу, плеснувшись в ней. Наполнилась. Хидан встал, подходя к Итачи, который перепачкал кровью рубашку, прижав к груди «дар» Дзясину. - Пей. Итачи обхватил бледными губами край чаши, делая глубокий глоток. Противно, неприятно, безумно, дико. С уголка губы на подбородок стекла медленная капля крови, оставляя неровный след на бледной коже. Пушистые ресницы прикрыли глаза от удовольствия и сумасшествия, охватившего разум. Хидан с усмешкой оторвал от его губ чашу, не глядя, передавая остальным. Толпа завопила, стараясь вырвать друг у друга священный напиток. Служитель, хищно улыбаясь, губами коснулся капельки крови, повисшей на подбородке Итачи. Тот вздрогнул, хрипло выдыхая воздух через рот. Пальцы служителя властно обхватили аккуратный подбородок Итачи, малиновые глаза с усмешкой прожигали черные зрачки напротив. - Охеренная у тебя мордашка, сукин сын. Руки сжали его талию. - Может трахнуть тебя, что скажешь? – хриплый смех в губы. Итачи поморщился, отодвигаясь. - Проводите обряд, служитель. Громкий смех Хидана с издевкой, легкий полумрак помещения, безумие, жажда крови и боли, охватившие людей – вот лицо религии Дзясина.