Восславим господа нашего

Salvabit infirmum. (Исцели болящее). - Саске-кун. Половина любопытной аудитории обернулась на него. Но Саске все так же завороженно смотрел в окно на падающий крупными хлопьями мокрый снег, игнорируя окружающее его пространство. - Саске-кун! Снова никакой реакции. По аудитории пронесся легкий смешок издевки. Черные стеклянные глаза Саске все так же отрешенным взглядом прожигали окно. - Саске-кун! Как только хриплый голос сорвался на истерической ноте, Саске подскочил со своего места как ужаленный. Гордо выпрямился во весь рост, стараясь не смотреть на группу, которая, не стесняясь, прожигала взглядом лучшего студента курса. Кто-то тихо перешептывался, некоторые нарочито тихо, но, тем не менее, напоказ смеялись, чтобы Саске это мог услышать. Орочимару, оперевшись руками о громадную кафедру, недовольно смотрел на своего лучшего ученика. На бледном и широком лице профессора, обрамленным прямыми черными волосами, спускающимися до пояса, горели глаза неестественно желтого цвета, отталкивающего, гипнотизирующего. Это был высокий мужчина в возрасте с низким и хриплым голосом. Умелый манипулятор, тонкий психолог, недаром, что ректор университета. Он умел находить истинные таланты в своем деле, таковым являлся и Саске. - Саске-кун, в чем дело? - Простите, Орочимару-сама. - Останься после занятия. - Да, - Саске присел на место, опуская взгляд на ноутбук с лекцией. Но все мысли совершенно были отвлечены от учебного процесса. Сиплый голос Орочимару проносился как сквозь огромную толщу воды, глаза смотрели сквозь экран ноутбука, а на лбу легла напряженная морщина. Отец не вернулся вчера. Саске не сильно переживал, мало ли что, но мать… разумеется, она беспокоилась, плакала, волновалась, поднимая всех в доме на ноги. Все утро просидела с Итачи, пытливо выпрашивая у него, не знает ли он что-либо, но и он был сам не свой. Напряженный, рассеянный, усталый. Он умело это маскировал, но от Саске не смог спрятать своего беспокойства. Тем не менее, тот просто решил, что брат так же волнуется. Естественно, ведь они с отцом всегда были бок о бок, как младший сын с матерью. И самое неприятное, что даже в ту минуту Саске снова испытал ядовитый укол ревности, который пытался потопить порывами совести. Но время шло. Никаких вестей так и не было. Телефон дома упорно молчал. Куда ушла мать – неизвестно. Она не работала, семью кормил один отец, Итачи иногда помогал. Саске подрабатывал только на каникулах. Сегодня было дополнительное занятие для тех, кто хотел ради интереса повысить свои знания в области психологии, но это было не обязательно, в связи с долгожданными каникулами. Однако Саске, который все еще подсознательно стремился стать лучше и удостоиться признания отца, для себя посчитал обязательным явиться на электив. Но сегодня он зря пришел сюда. Сегодня совсем не надо было приходить. Мысли мучительно зацепились за волнение матери, рассеянность брата, никак не отпуская ни на минуту. И, правда, куда отец мог запропаститься? Под ухом что-то тихо, как будто нарочито осторожно пикнуло. Саске быстро перевел свой взгляд на мигающий дисплей мобильного телефона. Сообщение. «Быстро иди домой». От Итачи? Лоб нахмурился, еще больше углубляя страдальческую складку морщин. Тяжелое предчувствие того, что что-то произошло, теперь совсем не давало покоя. «Что могло случиться? Черт, - глаза скосились на мобильный. Еще пять минут. Целых пять минут. Как это мало иногда, как много сейчас, почти вечность. – Когда это уже кончится, наконец?». Пальцы проворно ударяли по экрану сотового. «Кому: Итачи Тема: без темы Я на занятиях, приеду через полчаса. Что случилось? Как мама? Конец сообщения». Отправить. Саске отложил телефон в сторону, безнадежно пытаясь вникнуть в лекцию Орочимару, но мысли плавно возвращались к своему беспокойству. День полностью прошел впустую. Оставив слабые попытки вникнуть в слова ректора, Саске сделал вид, что конспектирует его, напряженно смотря на дисплей ноутбука и еле слышно постукивая мягкими упругими подушечками пальцев по клавиатуре, но на самом деле напряженно ждал ответа, которого так и не последовало. - Лекция окончена. Всего хорошего. Парни и девушки встали с мест, собирая сумки. Гул голосов, шум закрывающихся застежек на молниях, топот шагов. Одна девица, поправив рукой растрепавшийся хвост, пихнула под бок подружку, подмигнув при этом Саске. Мягкие накрашенные губы растянулись в смущенной улыбке, и девушка, застыдившись своей вольности, сбежала вниз, поправляя сумку. Парень, прошедший за ней, кинул мрачный взгляд на Саске, холодный и озлобленный. - Спасибо, Орочимару-сама. До свидания. - До свидания, - небрежно кинул он, присаживаясь к себе за кафедру, на которой в строгом порядке расположились стопки книг. Саске встал с места позже всех, проклиная назойливых девиц, их глупых кавалеров и рассеянно собирая вещи. Закинув на плечо сумку, спустился с восьмого ряда, прошел к ректору, встал у его кафедры и выжидательно замер, смотря прямо на профессора. Орочимару скрестил руки на груди, прищуривая ядовито-желтые, неестественные глаза. - Саске-кун, ты сегодня был совершенно не собранный. Что-то случилось? - Личные проблемы. - Что-то серьезное? - Ничего особенного. - Хорошо, не буду задерживать. Если понадобится помощь – обращайся. - Спасибо, Орочимару-сама. До свидания. Саске коротко поклонился, быстрым и твердым шагом покидая кабинет. А вязкое волнение, захватывающее каждую клетку тела, нарастало с большей силой, ударяя по сознанию. Телефон все молчал. Как назло. *** Первое, что услышал Саске, когда вошел в квартиру, - плач матери, больше похожий на вой пойманного в капкан зверя с прерывистыми надломленными вздохами. Непослушными руками Саске снял обувь, куртку и шапку, небрежно закинув ее на полку: сейчас его не волновал бардак в коридоре. В гостиной ему предстала следующая неутешительная картина: Микото сидела на диване, поджав бледные сухие ноги и утыкаясь в спинку мебели, вцепившись руками в обивку, будто хотела разодрать ее, порвать в клочья, сделать что угодно, только убежать от съедающей все, как кислота, боли. Ее громкие рыдания с хрипом и завыванием заполняли комнату, вздрагивающие округлые плечи бессильно поникли. Итачи сидел рядом, осторожно, словно дорогую фарфоровую куклу, поглаживая мать по холодной ступне. Он смотрел стеклянными глазами куда-то вниз, нахмурившись, бледными пальцами сжимая стакан с водой. - Что такое? – Саске не понял, как с его губ слетел этот вопрос. Он в первую секунду не узнал себя, как будто говорил не он. Голос вышел тяжелым, хриплым, чужим, совсем незнакомым и посторонним. Итачи поднял на него усталый взгляд, выражающий обреченность и холод. - Вот, читай, - он кивнул на бумажку, лежащую на стеклянном журнальном столе. Саске, не чувствуя под собой ног, безвольными, ставшими в одну секунду непослушными пальцами взял листок, чувствуя, как предательски замирает сердце. Тихий шелест бумаги. Тишина, прерываемая всхлипами. Итачи механически погладил мать по растрепанной голове, отводя взгляд от брата: слишком больно смотреть ему в лицо и осознавать, что ты причастен к трагедии, разыгравшейся ночью. Смотреть и делать вид, что ничего не знаешь, молча предавать. - Блять, - Саске схватился за голову, сдвигая брови. Осторожно сделал шаг назад, слепо натыкаясь на какой-то мягкий предмет. Не важно. Бессильно сел на, как оказалось, кресло. – Блять… Убит… найден на пристани… при себе имел документы… время смерти – около трех ночи… зверски вырезали сердце… Саске выпустил листок из рук. Он упал на холодный пол, тихо прошелестев; тихо и печально, словно понимал то, что на нем было напечатано; и только черные буквы строго встали в один ряд, безжалостно, не скрывая ничего. Бледные руки Саске закрыли его лицо, ноги вытянулись вперед. - Блять! Саске отчаянно зажмурился, давя в себе комок боли и ярости, но слез не было, ни единой капли. - Саске, как ты? – Итачи, казалось, готов был отойти от матери, если это понадобилось бы младшему брату. Что он и сделал. Мягко и даже робко подошел к Саске, присел рядом, твердо протягивая стакан воды, спокойно плескавшейся внутри. - Как вы узнали? – Саске, отняв руки от побледневшего лица, которое, казалось, постарело, вцепился в стакан, принявшись судорожно глотать холодную воду, пахнувшую каким-то лекарством. Успокоительное? - Позвонили из полиции. Мы были в морге… - Она, - Саске кивнул в сторону матери, возвращая стакан брату, - видела его? - Да. - Зачем ты ее повел? Неужели не мог сходить один или оставить ее в приемной? – Саске раздражено потер виски. – Господи! - Мог, но она его жена. Я не смел ее держать, я не имел права. Было больно. Да, черт побери, блять, было так больно! Ведь все-таки это был отец, человек, давший жизнь, родная кровь, часть самого тебя. Пусть он никогда не хвалил Саске, но младший сын все равно его всегда любил. Очень любил именно за эту строгость, за то, что воспитал как надо, дал стимул стремится взлететь выше, пусть при этом и обижая. Саске испытывал к нему не столько сильные чувства как к матери или брату, но все же. Отец критиковал только для того, чтобы его сын не останавливался в своих стремлениях и успехах, а шел дальше. Глупо было сравнивать его постоянно с братом, но Саске только сейчас понял, что его всегда подстегивало только это глупое сравнение. Да, не важно, любил его отец или нет. Главное другое – сам Саске его любил. И теперь снова потеря, такая жестокая, несправедливая. Разбили семью, оторвали кусок целой жизни. Как жить без отца, без его утреннего чтения газеты, без критики, наставлений? Как? Был бы Саске маленьким мальчиком, он бы обязательно убежал в свою комнату, хлопнул дверью, сел на кровать и расплакался бы, безудержно, отчаянно, вцепившись руками в одежду брата, который пришел бы к нему в этот ужасный момент. Но не сейчас, и, смотря на спокойное лицо Итачи, Саске понял: старший брат именно от него и только от него ждет сильной поддержки и спокойствия. Ведь этого бы следовало ожидать от истинного брата Итачи. - Как ты? – Саске слабо улыбнулся. Его улыбка скорее напоминала гримасу боли и ненависти, чем попытку на проявление тепла или нежности. - Не волнуйся. - Не притворяйся. Я и сам вижу, что плохо. Прости, что упрекал тебя в слезах мамы, просто я сам… боже, - устало выдохнул Саске. Голос перешел на шепот. – Как она? - Разве ты сам не видишь? Ничего не замечает, ничего не слушает, - Итачи внезапно положил подбородок на теплые колени брата, словно прося о самой скудной ласке. Он не знал, зачем это сделал, но чувство бесконечной вины за боль родных волшебно действовало за него и его железную самодисциплину. Итачи не помнил, как пришел домой. А утром сидел, держа в руках окровавленную футболку. Он на удивление все ясно помнил, корил себя, кусал губы почти в кровь, боялся смотреть в лицо матери и брата. Что будет если они, да нет, если он, Саске, узнает? Потерять его доверие, улыбку, тепло? Проклянет, отвернется, отречется? Только не это, хотя Итачи понимал, что за весь сатанизм его должно постигнуть стоящее наказание. Но сейчас рука Саске робко, словно не веря в позволенную вольность, гладила шелковые волосы брата, смывая малейшее беспокойство. Итачи не так сильно любил отца; он постоянно чего-то требовал, просил, заставлял делать, не давал жизни и детства, переводя все на учебу, выжигая эмоции. Пытался сделать из сына кремень, маску которого так ненавидел Саске. - Пойду к маме, - Саске осторожно встал, тихо подходя к дивану. Мягко сел рядом, твердо и решительно обхватил Микото за плечи, нагнулся к ее уху, что-то прошептал спокойным и монотонным голосом, как учили в университете. Мать, вздрогнув, подняла голову и тут же прильнула к груди сына, обвивая его крепкую шею. Саске обнял Микото в ответ, хмуря брови и закусывая губу: только сейчас он осознал всю горечь потери. Итачи вышел из комнаты, проходя в пустую кухню. Поставил в мойку стеклянный стакан, бессильно оперся руками о тумбу. - Черт. Если бы они только знали, что отец сам этого хотел. Господи, хватит убиваться, он сам этого хотел, слышите?! Нет, не слышите. Он сам этого хотел. Сам. Сам. Сам. Итачи только сейчас понял, что не чувствует боли, только беспокойство за мать и брата. Потому что это был выбор Фугаку, его добровольная жертва, Итачи привык к этой неотъемлемой части своей религии. Для него тут не было ничего шокирующего. Все, что жрало Итачи изнутри, - глупое чувство вины перед Саске. Даже не перед матерью, сейчас он ее едва ли не ненавидел. Саске всегда в первую очередь спешит к ней, жалеет ее, обнимает. Он любит ее больше, чем Итачи, все признаки на лицо. Глупо и кощунственно ревновать брата к матери, но Итачи ничего не мог с собой сделать. В конце концов, она неверная, и это все оправдывает. Неверная? Итачи тряхнул головой. Господи, что за мысли. Нет, он не ненавидит мать, он страдает из-за того, что ей плохо. Не ревнует брата к ней. Это не его мысли и не его чувства. Это голос Хидана шепчет ему в голове жестокие и отвратительные вещи. "Но Саске ведь сейчас с ней, а не с тобой", - шептал черный голос в голове. Уйди, да уйди же! Замолкни! "Нет, Итачи, слушай. А ведь сейчас Саске так ярко почувствовал твое одиночество, но все равно не остался с тобой. Ты один, один, один!". Да. У Итачи почти не было друзей, а если и были, то просто знакомые, товарищи, но не настолько близкие люди, чтобы безропотно проводить с ними все время, тем более раскрываться перед ними. От отца всегда шел холод, его официальная форма общения с сыном ничуть не радовала Итачи. А он тоже был когда-то маленьким ребенком, ему нужна была ласка, хоть Итачи и убеждал себя всю жизнь, что это вовсе не так. От матери его отобрали, да и она в свою очередь замкнулась на младшем сыне. Пожалуй, только Саске делал попытки дать брату тепло, которого он был лишен, хоть тот и не признавал такой потребности в себе. И отталкивал, пока не понял, что делал раз за разом глупые ошибки. "А теперь у тебя даже нет отца! Мать нуждается только в Саске, а он тоже только в ней". Итачи стиснул зубы и до боли сжал угол стола. Чужие мысли в голове смолкли и сдались. Итачи не позволит, чтобы Дзясин завладел его сердцем. Никогда и ни за что. А если Саске узнает правду? Итачи прикусил губу; пряди смолянистых волос упали на лицо, оттеняя его глубокими синими тенями. *** Рев музыки резко оборвался, когда кто-то своей неосторожной и требовательной рукой небрежно выдернул наушники из ушей. Саске раздраженно цокнул, открыв глаза. Палец автоматически выключил плеер, наушники были отложены в сторону. - Я отдыхаю. Что тебе нужно? - Ты слишком громко слушаешь музыку. Вот, выпей, - Итачи присел рядом с братом, когда тот подвинулся, уступая нагретое место. - Спасибо, - Саске натянуто улыбнулся, подавляя раздраженный вздох и заглядывая в кружку. Чай. – Но лучше отнеси его маме. - Уже отнес. Я приготовил этот специально для тебя. После таких слов отказаться уже попросту неприлично и невоспитанно. Саске, в мыслях тяжело вздыхая, бережно взял горячую керамическую чашку, отпил парочку глотков и поставил кружку на столик, пальцем вытирая влажные губы. - Все? – Итачи был явно недоволен. Саске лишь усмехнулся: врать ему не хотелось, не было смысла, да и настроения. - Итачи, прости, конечно, я ценю твою внезапную заботу, но пить мне совсем не хочется. Да я и не нуждаюсь в помощи. Сходи лучше к маме. - Она хочет посидеть в тишине, - тихо, но четко проговорил Итачи. Вчера состоялись унылые похороны. Как всегда, собралась куча родственников, которые осыпали семью соболезнованиями. Мать уже не плакала, лишь пропускала тройные вздохи. Саске и Итачи тем более держались крепко. Они, одетые в черную одежду, как охранники стояли около Микото, сторожа ее покой от надоедливых глаз. Саске переживал молча, сдерживая все старательно в себе. Холод и уныние на лице – максимум, что он показал, да и наедине с собой он не проронил ни единой слезы в память отцу. Он его любил, но плакать как ребенок или женщина Саске вовсе не собирался. Ему было тяжело и больно жить без отца, но он справлялся, хотя настроения что-то делать и жить совершенно не было. Итачи не подавал виду, что его волнует случившиеся. Отчасти так оно и было, но только лишь отчасти. Каким бы холодным, спокойным и равнодушным он ни был, каким бы служителем веры Дзясина и жертвоприношения, все равно Итачи был таким же человеком, как и все остальные люди. Он тоже переживал, но большей частью за мать и брата. У отца был выбор, это не убийство, жертва богу и только, обычная история в религии Дзясина; то, что в итоге предстоит и самому Итачи. Мать, разумеется, встала на ноги после беседы с Саске, Итачи был ей практически не нужен. Естественно, она пыталась утешить и его, обнимая за голову и приглаживая шелковые волосы, но Итачи чувствовал явную натянутость ее действий, что еще больше и сильнее приносило ощущение одиночества. Потом Микото с улыбкой отогнала от себя сыновей, решаясь оправиться самостоятельно, что получалось у нее прекрасно. Ночью она тихо плакала в подушку, но днем старательно приводила себя в полный порядок, как всегда улыбаясь своим детям. Саске, казалось, не нуждался в поддержке со стороны. Любой жест заботы со стороны Итачи встречался со снисхождением, усталостью и даже недовольством и недоверием. Саске либо сидел у себя в комнате, целыми днями что-то зубря и слушая музыку, иногда отвлекаясь на социальные сети, либо спал на диване, как сейчас, опять же со своими наушниками. Забота Итачи раньше вполне могла вызвать восторг и радость, но только старший брат немного запоздал. Саске уже давно потерял веру в чуткого брата, вырос, нежные чувства со стороны Итачи стали лишним элементом. По крайней мере, Саске так думал. Его брат и так спокоен и холоден, любит одиночество, разве ему что-то и кто-то нужны? В глазах Саске внезапная забота Итачи выглядела как формальность и не более. Если брат стал таким чутким, то где же он был раньше? Почему тогда, когда Саске тянулся к нему изо всех своих сил, получал только холод и раздражающий щелчок по лбу? - Саске. - Да? – тот, не мигая, смотрел на брата, ожидая, что он скажет. Итачи потер свои руки, как будто согревал их, и положил ладони на колени. - Я вам с матерью не нужен, да? Саске сел, огорченно вздыхая. Показалось, или в глазах Итачи и правда метнулась боль? Если так, то Саске готов был поклясться, что он это видел впервые в своей довольно долгой жизни. Итачи показал эмоции? Затронул в разговоре свое душевное состояние? И такого старшего брата, ранимого и грустного, стало, действительно, жаль. - Почему сразу не нужен? Маме надо побыть одной, это вполне естественно для психики. - А тебе? Моя забота для взрослого и самостоятельного Саске уже не нужна, правда? Я понимаю, это и моя вина. Мы всю жизнь прожили как чужие, а сейчас я тут распинаюсь… действительно, со стороны странно выглядит, - Итачи задумчиво сверлил взглядом собственные ладони. Саске хотел было возразить, как его брат снова продолжил: - Знаешь, - Итачи усмехнулся, - а ведь я даже тебе немного завидую. У тебя всегда была мать, а вместе с ней забота. - А у тебя - отец, - оторопело прошептал Саске, потирая рукой лоб. Прямолинейность брата сбила его с толку. - Ну да, ты ведь мне завидовал всегда. А я тебе… по-доброму, разумеется. А вообще, забавно вышло, да? – Итачи примирительно потрепал рукой жесткие волосы брата. – Ладно, отдыхай, не буду мешать, - он собрался встать с дивана, как пальцы младшего брата крепко вцепились в его черную футболку. Два взгляда встретились. - Жалость – это полное дерьмо. Но если хочешь поглаживания по голове, то, пожалуйста, я готов стать сильным, мне это льстит, что мой старший брат будет плакаться мне в жилетку, - голос Саске звучал серьезно, без насмешек; глаза смотрели прямо, не мигая. Он впервые увидел брата таким… человечным. Оказывается - как это странно осознавать, - у него тоже есть переживания, мечты, разочарования. Нет-нет, тот ужасный раз с признанием в идиотской любви был забыт, это было глупостью, неудачной шуткой Итачи. А может, он был пьян, кто знает. Завидовать своему младшему брату? Саске распирало от вмиг повышенной самооценки. К тому же это брат, которого сердце до сих пор любило. А, впрочем, и никогда не переставало этого делать. Они немного отдалились, но никогда не поздно опять сдружиться, крепче и сильнее, тем более, если – о Боги! этого хочет не кто-нибудь, а сам Итачи. - Не упускаешь возможности съязвить? – Итачи уселся обратно на место; уголки его губ дернулись. Саске раздраженно цокнул языком, скрещивая на груди руки. - Ты меня запутал. К чему этот разговор? Что тебя не устраивает, что ты хочешь сказать? Выражайся яснее, я тебя плохо понимаю, - последние слова были сказаны с усмешкой. Но не злой, а добродушной. Итачи в ответ улыбнулся, опираясь руками на колени. - Хочу, чтобы мы стали ближе друг другу. - Ближе? Ну, в общем-то, и сейчас все неплохо, - пожал плечами Саске. – Мы хорошо общаемся, пусть немного и несколько… ну… официально, но все же. Итачи удивленно приподнял брови, уголки губ дернулись в усталой полуулыбке. Саске же только прокашлялся, никак не понимая, что сказал не так. Точно. Он же всю жизнь тянулся к этому человеку, жаждал более тесного общения, и тут вдруг... Странно. - Я же говорю, ты вырос, а я даже не заметил, - усмехнулся Итачи, залезая на диван с ногами. Саске тихо фыркнул. Довольно фыркнул. Да. Это все осталось в детстве. Тогда Саске постоянно хотел играть, ему нужны были внимание, забота, ласка. Он был просто ребенком и, разумеется, тянулся к своему брату, который был не намного и старше, желая веселиться с ним, смеяться, устраивать забавные проделки, но тот слишком рано повзрослел и был постоянно занят. А теперь и сам Саске вырос. Изменились интересы, занятия, желания, мечты. И если дети и могли общаться более тесно, то взрослым людям, тем более братьям, это было не приемлемо, и это сейчас поняли оба. Но ведь быть немного друг к другу поближе неплохо для любого возраста. - Я думаю, проблема в другом. Мы и так близки, согласись, - Саске сцепил замком свои пальцы, - просто, давай будем откровеннее друг с другом. И тогда станем действительно ближе. Ведь то, что ты хочешь, измеряется не расстоянием, на котором мы сидим друг от друга, а душевным настроем. - Ты прав, - Итачи сел в позу лотоса, упираясь рукой о колени. Он всегда любил сидеть в этой позе, выпрямляя спину, Саске давно это выяснил из бесконечных наблюдений за своим старшим братом. - Не обижайся, но сам знаешь, я не люблю лгать и льстить. Твой чай и прочая подобная забота мне не так нужна, это меня даже напрягает. Просто, действительно, стань мне другом, а не просто хорошим братом. Как родственник ты великолепен, но как друг… прости, Наруто тебя обогнал. - Я справлюсь, - добродушно поднял вверх обе руки Итачи. Саске тихо усмехнулся, медленно сползая на сидение дивана. Спина затекла часами сидеть в одной неудобной позе. Едва тело оказалось в лежачем положении, как Саске выгнулся дугой, устало потягиваясь. Косточки приятно хрустнули, мышцы, наконец-то, расслабились. Саске тихо выдохнул, затихая и устремляя свой помрачневший взгляд в белый потолок. - Я так скучаю по отцу. Как такое могло случиться? Знаешь, мне иногда кажется, что это все сон и происходит не со мной, а с кем-то еще другим, очень похожим на меня. Убили и… до сих пор ледяной пот прошибает. Что за ублюдки могли это сделать? Мне даже противно думать об этом. В каком ужасном мире мы живем. - В этой жизни все бывает. Ты еще молод и не представляешь, как может повернуться человеческая жизнь за долю секунды. - А ты, конечно, знаешь? Хотя у кого я спрашиваю, - Саске сдвинул брови, отворачиваясь в сторону. - Поверь, я многое знаю. Я же дольше, чем ты, живу. Естественно, - Итачи спустил ноги на пол, автоматически находя свои тапки, - есть вещи непонятные и незнакомые и мне, но опыт в жизни у меня больше, поверь. - Я даже не сомневался в этом, - Саске отрешенным взглядом следил за братом, который, прихватив с собой кружку остывшего чая, взял какую-то полуоткрытую книгу и направился к себе. Саске снова остался один. Подложив руку под голову, он прикрыл глаза, впадая в состояние глубокой задумчивости. Почему кажется, что Итачи знает больше, чем говорит? *** Дул теплый ветер, который гулял в голых ветках деревьев, почерневших от влаги. Отдельные снежинки, легкие и кристально чистые, невесомо парили в воздухе, медленно и легко падая на землю. На протоптанной дороге оставили свой след от сапог и ботинок десяток человек. Яркие колонны красного цвета выделялись из скудного одноцветного зимнего пейзажа. Серое небо, тяжелое и громоздкое, как будто давило всей своей массой на головы людей. Пагода была покрыта огромной толщей снега, грозящейся соскользнуть вниз под своим же колоссальным весом. Храм. Микото, осторожно выходя на улицу, запорошенную снегом, достала старые кожаные перчатки, натягивая их на свою бледную ладонь с сухой кожей, на которой легка сетка морщин. Осторожно спустилась по ступеням, которые своим огромным количеством кружили голову. Встав на землю, Микото поправила воротничок тонкого пальто, проходя под красной тории(1). Внезапно наступила на что-то очень скользкое, беспомощно взмахнула руками, пытаясь сохранить равновесие, и едва не упала, но заботливые и сильные руки быстро подхватили ее, обеспечивая крепкую устойчивость. Микото смущенно улыбнулась, облегченно переводя дыхание. - Спасибо, Саске. Она украдкой, дабы снова не упасть, ухватилась за куртку Саске, продолжая идти по скользкой дороге. Сын давно уже не ребенок, пора бы всем в семье понять это. Забавно, конечно, смотреть, как он фыркает и морщит нос, когда мать по привычке пытается взять его за руку, потрепать по голове, обнять, но для самого Саске это подобно унижению, и Микото это прекрасно понимала. Но все же никак ни она, ни покойный муж, ни Итачи не могли увидеть в Саске мужчину, сильного и крепкого, способного уже создать свою семью. Что ж, для матери ее дитя всегда будет ребенком. - Когда же ты, - под ногами хрустел снег, - пойдешь со мной в храм и помолишься за отца? Саске недовольно сдвинул брови. - Не начинай. - Но, Саске… - Ты знаешь, как я отношусь к этим глупостям. Я глубоко уважаю твою веру и религиозные порывы, но меня уволь, ладно? Микото обреченно вздохнула, огорченно покачав головой. Что сделаешь с сыном-атеистом? - Сынок, религия – неотъемлемая часть жизни человека, понимаешь? - Для меня религия – это язычество. Поклонение идолам и картинам это глупо, мама, на мой взгляд. - Ну, как же, - Микото, наконец, отпустив куртку сына, пошла рядом с ним. Мимо с тихим шумом от шин проехала машина. Саске шел раскованно, вальяжно, засунув руки в карманы. Его прямой и угрюмый взгляд был направлен прямо перед собой, подбородок гордо вздернут вверх. – Саске, ну послушай. Людям необходимо во что-то верить. Например, наша религия. Ками – духовная сущность, которой мы поклоняемся. Оглянись, Ками во всем. Молитвы помогают нам жить. Мы многое не можем рассказать другим людям, но Богам – все. Храм – дом, где можно пообщаться с нашими хранителями, Саске. И твое небрежное отношение просто неприемлемо. Когда ничего не остается, кто поможет, как не Бог? Саске тихо и презрительно хмыкнул, слегка сбавляя шаг. - Я тебе сейчас кое-что скажу, только не обижайся, ладно? Это чтобы ты больше не говорила мне всякую чушь. Религии – одно большое надувательство мира и твоего кошелька, хорошее средство, чтобы править людьми и выкачивать деньги. Конечно, лучше заплатить монету и поговорить непонятно с чем в храме, чем сесть дома и спокойно излить свои мысли на бумагу. Я не верю в Богов. Где они, покажи мне их, тогда я поверю. - Но ты же не видишь ветра, звуков, но знаешь, что они есть, - Микото пожала плечами. - Это другое, это научно доказано. Люди хорошо пристроились. Это же так просто, во всем винить Богов. Боги послали неурожай или болезнь... Нет, это природа распорядилось так, что лето было засушливым, а болеешь ты потому, что не прикрыл нос, когда с тобой рядом чихал какой-то придурок. Религия пользуется слабостями людей, вымогая деньги, мама. Это нечто, основанное на пустоте. Есть человек, есть природа, но Боги, духи, призраки – это все сказки, придуманные для увеселения народа. Я не верю в нечто недосягаемое и высшее. Это работа подсознания. Людям свойственно что-то придумывать, во что-то верить, только из этого еще и развили мощную индустрию. Мам, прости, если обидел твои чувства, но это мое мнение, и менять я его не собираюсь. Мне противно смотреть, что люди проводят часы в молитве неизвестно перед чем, перед пустотой. Бред. Хотите результата – работайте. - Лучше лишите меня слуха, чем таких открытий. Саске, ты ужасен, - усмехнулась Микото, подходя к станции. Саске ничего не ответил. Он только схватился рукой за холодные металлические перила и начал спускаться вниз к платформе. Для него вера во что-то потустороннее – признак беспомощности. А Саске не был таким. Чтобы он стоял на коленях и молился? Нет, такого ему не снилось даже в страшном сне. Он надеялся только на себя и свои силы. Всегда. И просить кого-то о чем-то было, на его взгляд, по-детски сопливо. *** Микото присела на свою заправленную постель, огорченно разглядывая старую, помятую с краев, фотографию. Фугаку, еще такой молодой и сильный, еще только жених, до гордого имени «отец» еще жить полтора года. Микото смахнула слезу, резко откладывая в сторону фотографию. Не надо смотреть на это, раны еще не зажили. Поправив юбку домашнего платья, она села на пол, разбирая вещи мужа. Его одежда еще хранила запах дорогого парфюма. Как будто Фугаку еще жив, как будто просто ушел в магазин, на работу. Сейчас придет и все будет хорошо. И все же. Куда он ходил в течение этих трех лет? Почему он охладел к своей жене? Любовница? Любовник? Что он прятал от всех столько времени? Что знает Итачи, а он наверняка что-то знает, только по какой-то причине упорно молчит. Во всяком случае, уже все не важно. Рука потянулась за спортивной сумкой, стоявшей в углу шкафа, времен молодости самого Фугаку. Микото, потянув ее на себя, расстегнула металлическую молнию, которая тихо прожужжала, чирикнув в конце. Ничего особенного, груда старой одежды, которую давно хотели выкинуть, но руки не доходили, а сейчас как раз пришло время для глобальных революций. Сумка, закрытая женской рукой, была оставлена без внимания и отодвинута в сторону. Но тут же, замерев на пару секунд, Микото снова обратила на нее внимание. Кажется, туда была уложена ее старая блузка с огромными фиолетовыми цветами орхидеи на ней. Может, подойдет ходить в ней дома, почему бы и нет? Руки осторожно вытаскивали все возможные футболки, майки, спортивные штаны. Вот и блузка. Микото расправила ее, огорченно вздыхая: рваная, да так, что не зашить. - Что ж, придется все же выкинуть, - она собралась уже все укладывать обратно, как совершенно случайно наткнулась взглядом на маленькую книжечку с красной обложкой. Руки аккуратно ее вытащили, словно это была ценная реликвия; глаза с любопытством воззрились на обложку. - Священная книга Дзясина? – изумленно прошептала Микото. На обложке ярко-красного, кровяного цвета был изображен круг с равным треугольником в центре. Линии четкие, резкие, глубокие, черного цвета. Священная книга? Гонимая любопытством, Микото открыла первую страницу. «Книга принадлежит Учиха Фугаку». Принадлежит? Он ее читал? Но Микото отродясь не помнила такой вещи в своем доме, зная каждую деталь быта в подробностях. Почему она спрятана? Может, Фугаку про нее уже забыл, а она лежит и пылится. Будет хорошим занятием прочитать ее на досуге. Но вот пальцы открыли брошюру на середине. Взгляд бегло пробежался по строчкам, как внезапно застыл. Кровь резко отхлынула от лица, ладони вспотели, едва сознание начало понимать смысл текста. «Молитва номер десять. К тебе, великий Дзясин, обращена моя молитва. Покарай неверных, что вокруг меня, уничтожь их своей волей. От имени смерти, молю, принеси им боль, чтобы кровь смыла их грязь неверия, обращая души к истинному Богу. Прими жертву человеческую, дабы увидеть в ней мое преклонение перед тобой. Увидь мою мольбу, избавь нас, детей своих, от неверных. Дай нам силы, чтобы искоренить эту дрянь болью и кровью…» Дальше Микото читать не стала. Она резко поднялась с колен и, шурша тканью своего платья, быстрым шагом вышла из своей комнаты, с силой сжимая в руках книжку. Ее напугала не молитва, которую Микото с ужасом прочла, а надпись, сделанная внизу простым карандашом. Пометка: «Показать Итачи». - Саске! – женщина заглянула в гостиную, в комнату сына, но нигде не могла его найти; необъяснимое чувство тревоги пробудилось в ее сердце, как будто током ударили в незащищенное место. Наконец, из глубины квартиры раздался тихий шорох и недовольный голос: - Я на кухне. Саске, в то время как его мать судорожно искала своего сына, сжимая в руке книжку, разбирал свои старые исписанные тетради, бережно хранившиеся на всякий случай, но так и не использованные ни разу. - Я тебя обыскалась, - Микото, наконец появившись на кухне, погруженной в слабый свет с улицы, устало села напротив Саске, облизывая пересохшие губы. Между сыном и матерью повисло молчание. Долгое и напряженное, едва ли не впервые в их жизни. Наконец, Саске, исподлобья посмотрев на бледное лицо матери, не выдержал: - Что такое? Призрака увидела? - Почему? – Микото вздрогнула. - На тебе нет лица, да еще и вздрагиваешь от глупых вопросов, - усмехнулся Саске, ловко закидывая через плечо очередной ненужный ком бумаги в мусорное ведро. - Я хотела кое-что спросить. Ты знаешь, что такое Дзясин? Саске сдвинул брови, пытаясь вспомнить, слышал ли он об этом раньше. - Что? Дзясин? Нет, понятия не имею. В первый раз о таком слышу. А что? - Вот, - мать нерешительно вытащила руку из-под стола, теребя книжечку. Так робко и осторожно, как будто в этой брошюре были заточены все силы зла планеты. – Я разбирала вещи отца и нашла… - Итачи читал такую же, - Саске вновь вернулся к своему занятию, потеряв интерес к проблеме матери. Ему хватило одного взгляда, чтобы вспомнить книгу, которую держал в своих руках Итачи, и сопоставить с данной. - Итачи? – Микото побледнела. – Нет, ты только посмотри и почитай, что там написано. Саске, явно недовольный тем, что его отвлекают от дела, небрежно взял из рук матери книгу. Сперва он изучил обложку, большим пальцем проводя по линии треугольника. - Священная книга Дзясина… пока ничего странного не вижу. Книги могут называться как угодно. - Почитай, что там написано. Это не художественная литература. В Саске мало-помалу начало просыпаться жгучее любопытство. Он вспомнил, как, будучи мальчишкой, тайком пытался посмотреть, что читает Итачи, что он помечает, на что обращает внимание. Это было так глупо и по-детски, особенно когда Саске, фыркая, закрывал книгу, не найдя там ни единой картинки, а то, что отмечал для себя старший брат, было чем-то мудреным и непонятным. Сейчас, когда Саске попадалась книга, а вместе с ней какие-либо отметки простым карандашом, сделанные рукой Итачи, то он зачитывался его пометками, раскрывая то, что волновало его брата, и самое главное, понимая все, о чем написано. И легкая тень улыбки ложилась на губы Саске, когда он думал о том, каким глупым ребенком был. Пальцы раскрыли книгу на первой попавшейся странице. - Так… и прими в жертву… яства из тела человеческого… увидь… тело… во имя твоего… Откуда, говоришь, взяла? – Саске поднял глаза. В них гуляла ярость и злоба с крошкой холода. И серьезный прямой взгляд, преобразившийся в единый момент. - Нашла у отца, - тихо прошептала Микото голосом, как будто была виновна в том, что было напечатано на незнакомых страницах. – Что это может быть? - Как будто ты вчера родилась! – Саске внезапно резко развернулся, запуская книгу в помойное ведро. – Это надо было вообще сжечь. - Саске! Что ты делаешь? Зачем… - Ты глупая? Это же секта. Их идиотские штучки! Иди и вымой руки от этой дряни, - Саске брезгливо открыл кран, опуская руки в прохладную воду. Микото, окончательно сбитая с толку, прибывала в шоковом состоянии. Оперевшись рукой о стол, она устало обхватила ей голову, тяжело вздыхая. - Как это оказалось у моего мужа? - Может быть дали на улице, кто его знает, - Саске небрежно вытирал руки о клетчатое полотенце, косо поглядывая на помойное ведро. - Может и дали, только вот… на форзаце было написано, что книга принадлежит Учиха Фугаку. И ты говоришь, такую же читал Итачи. Может… Саске не дал матери договорить, громко рассмеявшись. От беспричинного смеха у него вздрагивали плечи, а зажмуренные глаза заслезились. - Мам, ты хочешь… хах… сказать, что мой брат и отец были фанатиками-сектантами? Не поверю, бред. - Я такого не говорила, - недовольно пробормотала Микото. Саске снова сел на свое место. Он положил руку на ладонь матери, виновато улыбаясь. - Прости, что посмеялся над тобой. Но ты понимаешь, что такое секта? Наши родные бы превратились в невесть что неузнаваемое. Мы бы с тобой заметили. И вообще, как будто ты сама не знаешь, что это за организации. Никогда не поверю в то, что брат и отец променяли нас на такое. Нет, - Саске решительно покачал головой, отпуская руку матери. И снова, как ни в чем не бывало, он принялся за прерванное дело, перебирая пальцами стопку тетрадей и бумаг, то и дело, откладывая нужные в сторону, а другие выкидывая, смяв в плотный комок. Микото вернулась обратно в гостиную, устало садясь на диван. Бледные и сухие ноги она поджала под себя, руки сложила на медленно вздымающейся груди. И все же. Беспокойство не уходит и уже вряд ли уйдет, как и сомнения. Саске, конечно, прав, но… Куда ее сын и муж ходили три года подряд, несмотря на погоду, болезни, проблемы? Куда ходил Итачи ночью в тот день, когда были похороны? Он говорил, что ему надо отвлечься, и Микото верила, но сейчас уже ее вера рушилась на глазах. Книга фанатиков, принадлежащая мужу. Имя сына в ней. Саске, который сказал, что у Итачи была такая же, а, может, и она самая. Отдаление мужа от младшего сына и жены. Его хождения вместе с Итачи по ночам. Вместе. Микото сдавленно простонала в ладонь, закрыв ею лицо. Быть не может. Господи, быть не может. *** Саске отодвинул белую керамическую чашку, вставая из-за стола. На кухне горел тусклый свет, своими блеклыми, словно выцветшими лучами, освещая помещение, то погружая его в теплые тени, то яркими лучами освещая предметы вокруг. Стук палочек по тарелкам. Саске налил воды, выпивая ее маленькими глотками. Покосился на брата. Что ж, семя сомнения засело и у него. Итачи выглядел как всегда. Спокойный, хладнокровный, уравновешенный. Та же прическа, так же опрятно одет, тот же голос, выражение глаз и лица. По крайней мере, ничто в Итачи не выдает его испорченность. К тому же, кто-кто, а такой умный человек не поддастся на эти уловки. Саске свято верил в своего брата, доверял ему каждой клеточкой своего тела и был не в силах подумать про него такие отвратные вещи. Если к религии Саске относился равнодушно, то к сектам – с ненавистью, как и к каждому их участнику. Итачи не мог предать свою семью, своего младшего брата. И отец не мог. Это смешно. - Итачи, как провел день? – Микото тоже отодвинула чашку, с робкой нежностью смотря на сына. Саске, украдкой взглянув на свою семью, неожиданно собравшуюся вместе, не смог сдержать улыбку. Редко он видел от родителей ласку, именно ласку, а не внимание к Итачи. И было действительно тепло видеть, что любимому человеку делают приятно. - Да, где ты пропадал весь день? – Саске включил воду в раковине, взял со стола свою тарелку и засунул под мощную струю воды. - Ничего особенного, - уклончиво ответил Итачи, так же откладывая свои палочки и пустое блюдо. «Даже не сомневался, что он именно это и скажет», - с толикой обиды и злости пронеслась мысль в голове Саске. Итачи всю жизнь был таким, таким и умрет. - Куда ты ходил? Я твоя мать, мне интересно, чем занимается мой ребенок, - не сдавалась Микото. Жгучее беспокойство внутри набирало обороты. Чувствуя своим сердцем неладное, Микото всеми силами пыталась найти в словах Итачи хоть единый намек на шокирующую догадку. Итачи внимательно смотрел на мать, не отвечая ей, вглядываясь в каждое движение мускула на лице, каждый бег зрачка. Потом перевел взгляд на Саске. Он стоял спиной, вытирая полотенцем помытую тарелку. Его руки плавно двигались, а спина напрягалась, тонкая футболка обтягивала крепкие мускулы. Итачи снова перевел взгляд на мать, натягивая на губы блеклую холодную улыбку. Странно, что она так неестественно нежно смотрит, как будто что-то пытается выяснить. Такая перемена в лице матери насторожила Итачи. Что ж, лучше сейчас быть осторожнее. - Я уволился со старой службы. Буду теперь работать в другом месте. - А зарплата приемлемая? – донесся голос Саске. - Вполне, - Итачи встал из-за стола. – Спасибо за ужин, мать. Без лишних слов он прошел в свою комнату, с облегчением запирая дверь. Что-то не так, и Итачи это ясно чувствовал. Он видел в глазах матери пытливую тревогу, страх и недоверие, как будто она пыталась докопаться до чего-то сокровенного в своем сыне, но что именно она искала, Итачи не мог понять. Может, простое материнское волнение за своего ребенка? «Нет, что-то другое», - Итачи стянул со своего худого тела майку, бережно складывая ее на стуле. Шаркая босыми ногами по утоптанному ковру, он прошел к шкафу. Створки скрипнули, зеркало на дверце блеснуло, едва луч люстры упал на него. Итачи потянулся к одежде, но взглянув на свое отражение на секунду замер. Правильное тело, крепкое, хоть и худое, без единого изъяна. Подтянутый живот, изящные, но надежные руки. Резкие черты лица, глубокие и темные глаза. Почему же Саске этого не видит, даже после признания? Почему так неосторожно ведет себя, ведь глубоко в душе он понимает, что Итачи соврал, сказав, что все позади. Слишком корявая ложь, это очевидно. А Саске продолжает играть с огнем, не нарочно, но все же. «Почему мы братья?» - Итачи провел пальцем по зеркалу, останавливаясь на своих губах. «Почему мне не кажется это неправильным, а ему омерзительно даже допустить мысль о том, что я прикоснусь там», - палец скользнул вниз, останавливаясь на отражении паха. «Я уважаю его решения, но стоит ли мне еще раз попробовать? Он привязан ко мне, любит меня, но как брата. Так, что делать, Итачи?» - молодой мужчина постучал ногтем по отражению своего лба. Да, все хорошо, только… Саске – неверный. Он вообще не верит в божественную силу, он – истинное лицо зла, которое надо обратить до того, как его душа умрет. Но Итачи лишь криво и жестоко усмехнулся, наконец отрывая взгляд от своего отражения. Рука потянулась за черной кофтой и джинсами. Так же с вешалки был снят плащ. Кто-кто, а уж Итачи знал своего младшего брата слишком хорошо, чтобы самонадеянно полагать, что Саске побежит за ним. Да, Саске действительно привязан к семье, готов жить для нее, но чтобы так в корне менять свое мировоззрение, свои убеждения, чувства, принципы и представления о картине мира? Нет, Саске для этого слишком упрямый, слишком крепкий, слишком сильный. Если он что-то решил, то умелыми манипуляциями можно только усилить его желания, но обратить их в другую сторону – практически невозможно. По крайней мере, посторонним людям точно нет шансов. Даже Итачи не надеялся на свою маленькую власть над младшим братом. Если даже чувственное признание Итачи в своей слабости не смогло сдвинуть точку зрения Саске на эту проблему, то что там рассчитывать на сказки о бессмертии и Дзясине? Младший брат в лучшем случае пошлет. В худшем – хорошенько врежет. Черная одежда покорно легла на тело Итачи, утонченно подчеркивая каждую черту его лица и тела. Сама грация, изящество, загадочность. Выключив свет в комнате, Итачи открыл дверь и вышел в темный коридор. В глубине квартиры работал телевизор, где диктор читал прогноз погоды на неделю. Ступая практически на ощупь, Итачи прошел в прихожую, принявшись обуваться. Маленькая книжечка с красной обложкой лежала в кармане штанов, цепь с символом религии уже украшала шею. Стараясь не шуметь, Итачи одними пальцами подцепил плащ, опуская его себе на плечи. Сверху легла куртка. Тонкий шарф, скорее для красоты, чем для тепла, обвил шею, спускаясь своими концами на грудь. И едва рука легла на ручку двери, как резко загорелся свет. - Итачи, ты куда? – голос матери был настороженным и взволнованным. Едва сдерживая себя в руках, Итачи спокойно обернулся через плечо. - Пойду проветрюсь. - Возьми с собой брата. Он тоже целыми днями сидит дома. Мне хочется, чтобы вы с ним больше общались, тем более, он скоро уедет на целых шесть лет. С возрастом все отдаляются друг от друга, переезжают, женятся, а вы еще и времени мало проводите вместе. Давай, я позову Саске? – Микото робко улыбнулась. Пальцы нервно теребили кончик сеченых волос с первой сединой в корнях. - Не думаю, что он пойдет, - Итачи говорил чуть устало, медленно; его голос умело успокаивал нервы матери. – К тому же мы с ним достаточно общаемся. В компании моих друзей он будет чувствовать себя неуютно. Ты сама знаешь, что Саске необщительный человек, а тем более вокруг будут незнакомые люди. - Да, но ты познакомишь его со всеми. Я хочу, чтобы Саске больше проводил времени с другими людьми. Я позову его, - Микото сделала шаг по направлению к гостиной, как ее остановил голос сына: - Не зови его. - Почему? - Я хочу расслабиться, а присутствие Саске будет мешать мне. Я буду постоянно отвлекаться на него, думать, что он пьет, волноваться, беспокоиться. - Перестань, - упиралась Микото. – Саске большой мальчик и… - Нет. Я звал его, он не хочет. У него дела. На этот аргумент мать ничего не могла ответить. Даже если это и ложь, то Итачи все равно ясно дал понять, что общество брата его не устроит. - Ладно, тогда иди. Поздно не возвращайся, - Микото выключила свет. Итачи кивнул головой, отпирая замки. Мысленно расслабился, переводя дух. Теплый свет с лестничной площадки косой полосой упал в прихожую. Силуэт Итачи перешагнул через порог квартиры, как внезапно его плечи сзади сжали слабые руки матери. - Итачи, сынок, - Микото уже еле сдерживала слезы, - куда ты идешь? У тебя ведь не так много друзей. С кем ты? - Мать, отпусти, - в голосе скользнуло явное раздражение. - Итачи, я боюсь за тебя. С кем ты? - У меня свидание с девушкой. Мать, - Итачи резко сбросил руки Микото с плеч, - я не ребенок. Перестань, что за истерики? Спокойной ночи, - Итачи, схватившись рукой за перила, пошел вниз. Его шаги гулким эхом отдавались по подъезду, становясь все тише и тише, и в конце растворяясь в тишине. Заключительным аккордом стал слабый скрип двери в подъезде. Микото, даже не переодеваясь, быстро, в состоянии граничащем с истерикой, дрожащими от волнения руками начала надевать сапоги и пальто, совершенно позабыв обо всем на свете. Итачи врал: у него не было девушки и близких друзей тоже. «Он пошел туда, туда, Господи», - билась взволнованная мысль в голове. - Мам, ты куда? Что тут творится? – Саске встал в коридоре, скрестив руки на груди. Взгляд, полный непонимания, скользил по фигуре матери. - Потом объясню, - быстро проговорила она, выскальзывая за дверь. Громкий хлопок и звук щелкнувшего замка. Саске, поджав губы, прошел обратно в теплую комнату. - Сумасшедший дом, - Саске плюхнулся на диван, устало потирая виски. И все же странное состояние царствует в душе. Беспокойно и тяжело, как будто смутное предчувствие чего-то плохого своим весом давило на сознание. Сомнения, их всегда слишком много. *** Холодные порозовевшие пальцы судорожно вцепились в шершавую бетонную стену какого-то высокого дома, черным квадратом возвышающимся на улице. Промозглый ветер, поднявший с собой пыль из тучи мелких снежинок, бил прямо в лицо, заставляя его сморщиваться от противного, почти горячего жжения мороза. Слишком холодно сегодня ночью, слишком темно. Хруст под ногами. Подойти чуть ближе, нерешительно, чувствуя, как замирает сердце. Невысокий дом. Нет каких-либо вывесок, обозначений. Темные проемы окон, как будто пустые черные дыры, жутко блестели своими стеклами в свете блеклого света фонаря. Ни души вокруг. Шаги отдаются едва ли не эхом в жутком мраке незнакомой и затерянной в городе улицы. Дисплей телефона ярко светился в потемках. Бегущий фокус по контактам мигал в густой темноте. Остановился на одном. Гудки. Затяжные, нудные, протяжные. - Да? – сонный голос, хриплый, разморенный. - Слушай меня. Я была права. Отец и брат связаны с этой сектой. Итачи пришел в какое-то место, кажется, их точка встречи. Саске, запоминай. Пароль: Дзясин. Адрес я не знаю. Все, отключаюсь. Сброс. Телефон замигал заставкой, окончательно выключаясь. Холодная дверь без глазка, без звонка. Микото спрятала давно снятые с рук перчатки, решительно ударяя замерзшим кулачком по полотну, которое отдалось глухим звуком, как будто внутри было пустым. В горле скрутился предательский комок, который судорожно сдавливал горло. Страх. Микото следила за Итачи, видела, как его темная фигура пришла сюда, постучала в дверь. Видела, как косой свет из помещения осветил лицо Итачи, белый снег, заставляя его искриться всеми возможными переливами. А окна чернели, как будто изнутри подернутые плотной тканью. И пароль, она его слышала. Дзясин. Значит, правда. По ту сторону двери что-то прошуршало. Нервы разом напряглись, едва не разрываясь от напряжения. Микото не понимала, зачем она это делает, но чувство материнской заботы диктовало свое, приговаривая, что надо забрать Итачи отсюда. И пусть разум осознавал все безумие и опасность этого поступка, но сердце не могло сделать иначе. - Кто? – хриплый мужской голос, как будто стальной, пропитой. - Дзясин, - губы выдали это презрительно, с усмешкой, но слишком робко, дрогнув в конце. Дверь скрипнула, открылась. Яркий луч света и тень крупной фигуры легли на Микото, словно раздавливая ее. Высокий и крепкий мужчина с седыми волосами и красным лицом, как у заядлого пьяницы. Он, в глазах которого горел странный маниакальный огонь, смело осмотрел худую женщину и внезапно улыбнулся, выставляя напоказ ряд крепких белых зубов. - Ты кто такая? Микото вздрогнула. Во рту резко пересохло, голова закружилась, и едва хватило сил, чтобы равно устоять на месте. Перед глазами запрыгали черные и белые мушки, жар резко ударил по телу, пот стекал едва ли не струями по спине. Страх. - Я новенькая. Наивно, глупо, по-детски. - Новенькая? – мужчина еще раз обнажил ряд белоснежных зубов. – А ты не врешь, сучка? - Что такое? – крупная фигура отодвинулась в сторону. Черный плащ – символ смерти, расшитый красными облаками – символ крови. Белесые, зачесанные и залаченные назад, волосы мужчины. Малиновые, словно налитые кровью глаза, которые горят безумным блеском. - Так-так, неверная, значит? Какого хера ты пытаешься нас обмануть? Что тебе надо, грязная душа? Микото промолчала. Лишь отступилась на шаг назад, судорожно сглотнув. - Я... ошиблась. Простите. - Что? Она врет! Она пароль сказала, - гаркнул крупный мужчина. Человек в черном плаще жестоко усмехнулся. - Записывай в книге неверных, брат: обращена и предана в жертву Дзясину шестого января. Ну, иди сюда, сучка, сейчас ты нам все расскажешь, - Хидан сделал шаг навстречу Микото. Она резко метнулась назад, но тут же поскользнулась и упала на спину, беспомощно вскинув руками. - Помо… Крик перекрыла тяжелая рука, грубо сдавившая губы. Улицу наполнили звуки борьбы, длившиеся пару минут. Хлопок двери. Резкая тишина, зловеще разливающаяся по темноте. И опять ни души на улице.