Восславим господа нашего

Salva nos ab inferno. (Избавь нас от ада). Тихий и острожный шелест страницы приятно ласкал ухо. Нос втянул знакомый запах книги - запах пыли и типографской печати. Палец скользнул вниз по странице, смазав одно из слов. Слабый писк. Саске поднял голову. Лежавший рядом телефон мигал своим дисплеем, по-прежнему не умолкая. Саске развернул экран к себе. Разряжена батарея. Саске оперся локтями о мягкое покрывало на кровати и перевернулся, вставая с нее. Обошел сидящего около шкафа Итачи, который, не проронив ни звука, доставал свою одежду: рубашку, джинсы, плащ. Все черного цвета. Саске поставил телефон заряжаться и взглянул на окно, потянувшись руками вверх. Над ними всеми опять висело унылое серое небо. Ни просвета, ни клочка лазури. Казалось, зима будет вечной, ничто ее не прогонит, она тут навсегда. Навсегда это громоздкое небо, навсегда холод и редкий звук капели. До конца времен. - Саске, закрой окно. Холодно. Саске, сдернув занавеску, плотно закрыл форточку, проверяя ладонью, не дует ли из окна. - Ты куда-то собрался? – снова задернув тюль, Саске подсел на пол рядом с братом, наблюдая, как тот убирает ненужную одежду обратно в шкаф. - Да. Меня пригласили кое-куда. Схожу. Ты пойдешь со мной? – внимательный взгляд из-под длинных ресниц. Саске вежливо улыбнулся, покачав головой. Итачи бы не стал спрашивать, если бы не знал ответа. - Нет. У меня много дел. - Хорошо, - Итачи встал, мимоходом пройдясь пальцами по волосам младшего брата. Тот только на секунду прикрыл от удовольствия глаза и обернулся вслед Итачи. Много всего изменилось и, в то же время, сколько осталось прежним. В Итачи мало, что поменялось с позапрошлой ночи; основной метаморфоз произошел с Саске. Он не понимал, что не так. Это было чем-то странным, спокойным и теплым, как успокоившийся океан после грозной, сметающей все на своем пути бури. Они с братом больше не закрывали дверей в свои комнаты, входили туда, когда хотели. Это было для Саске так странно и необычно, что он вначале даже не решался переступить порог обители брата, но сегодня все совсем сгладилось. Больше не было маленького и большого брата. Возрастные границы стерлись, все перестало иметь значение. Они были уже не кровными братьями, не горящими друг в друге любовниками, а чем-то высшим, чем это. Они не просто стали равными друг для друга, Саске не мог объяснить и понять то, что произошло. Но это что-то, что так сильно изменило и в тоже время не изменило их отношения, было настолько глубоко духовным, сильным, что теперь нельзя было жить иначе. Только так смотреть друг на друга, только так трогать, говорить, улыбаться. На равных правах, больше, чем братских. Больше, чем у двух любовников. Саске поежился, вставая с пола. У Итачи в комнате все слишком правильно, слишком чисто, что кажется необжитым, мертвым, чужим и неродным. Даже сейчас, когда дверь открыта, тут тихо, как будто невидимый барьер не пропускал ни толики шума. И во всем, в каждой вещи, в каждом положении мебели виднелся характер Итачи. Поэтому Саске не мог не любить эту комнату, хоть и признавал, что она была неуютной. А с отсутствием брата - холодной и враждебной. Итачи стоял у окна в гостиной, когда Саске тихо сзади подошел к нему. Положил подбородок на плечо, сжал руки. Больше Итачи его не отталкивал от себя, при этом устало улыбаясь. Сейчас он просто положил свои ладони на руки Саске, прижимая их ближе к себе. Они оба любили молчать теперь в обществе друг друга, сполна наслаждаясь тонкой нитью взаимопонимания без слов. - Ты тоже устал от этой бесконечной зимы? – Саске прижался щекой к щеке брата. - Да. Саске скосил глаза в сторону. Недалеко от окна стоял его чемодан. Еще один был в комнате, готовясь быть собранным. - Будешь скучать? - Буду. Итачи повернулся к Саске, мягко сбрасывая его руки. Саске тут же перехватил брата за плечи, обнимая его. Итачи был сейчас занят, но он больше никогда не говорил слов: «Давай в следующий раз». Теперь Саске мог свободно трогать его, обнимать, целовать, когда хотел. Его больше не отталкивали как раньше. Сейчас все было иначе. Сейчас Саске медленно начал целовать Итачи, осторожно, без страсти, словно пробуя на вкус. Тот отвечал так же неторопливо, наслаждаясь каждой секундой поцелуя, который давал возможность полностью почувствовать друг друга, до самого конца. Руки Саске сжимали спину брата, Итачи зарывался пальцами в непослушные волосы, но оба двигались медленно и осторожно и в то же время уверенно. Поцелуй разорвался, и Саске, прикрыв глаза, опустил подбородок на плечо брата, обнимая его. Итачи уткнулся носом в растрепанные волосы, но взгляд его был не таким спокойным, как у Саске. Наоборот, он был печальный и стеклянный. Итачи второй день все тщательно взвешивал и обдумывал. Что ему выбрать, во что, наконец, поверить? В то, что живое и теплое греет сейчас сердце, ласково обнимая за плечи, или в то, чего Итачи никогда не видел, что приносит смерть и страдания? Саске или Дзясин? Жизнь или грезы? Тепло или холод? Клятва или фанатизм? Верность или предательство? Что лучше для самого Итачи? А для Саске? Он уедет уже завтра вечером, он не будет ни о чем знать, а Орочимару… ему Итачи не верил. Итог? Выход? Что же выбрать, куда смотреть, чье имя шептать в приступе безумия? За каким богом пойти? За тем, кто растворится на шесть лет, или за тем, кто всегда рядом до смерти? Итачи прекрасно понимал, что лучше для них с братом, но так же и понимал, что не сможет устоять перед полутемной комнатой, где можно испить каплю крови из огромной чаши. Искушений всегда слишком много. И Саске одно из них. Он – порок, который сбил с толку верного служителя своему Богу. Итачи усмехнулся. Вот и весь ответ. И сколько ненависти к самому себе при мысли о том, что Дзясина можно ставить выше брата, любить сильнее Саске. Или не так уж и сильнее? Разве Итачи достоин этого существа, которое прильнуло к его сердцу? Нет. Поэтому лучше разойтись, лучше предать сейчас, чем потом. Лучше отпустить, чем держать у себя и марать его своими грязными руками, перепачканными в жертвенной крови. Такое совершенство заслуживает лучшего, чем Итачи. Привязать его к себе – слишком жестоко. Лучше ревновать, но отпустить. И ненавидеть себя за то, что запутал Саске, что взял его тогда, поставил всю жизнь брата вверх ногами. Итачи расцепил объятия, внимательно смотря в глаза Саске. Серьезно и спокойно. - Почему ты меня всегда прощаешь? Саске нахмурился. Он долго вглядывался в лицо напротив, осторожно то сжимая, то разжимая пальцы, покоившиеся на плечах брата. Серьезность голоса и взгляда Итачи его не удивила, но вопрос поставил в тупик. А Итачи все терпеливо ждал. Но Саске не ответил. Он прижался губами к брату, легко целуя его. Потом отстранился и пожал плечами. - Какая разница? Большая, мой маленький брат. Очень большая. Но Итачи не сказал этого вслух. Он нагнулся вперед, осторожно вбирая в губы верхнюю губу брата. Саске отвечал, неторопливо, растягивая каждое движение, прижимаясь сильнее, властно запуская пальцы в волосы Итачи. Языки переплелись, медленно играя друг с другом. Губы сминались, покрасневшие от поцелуя. Уголки слегка дернулись, в легких улыбках. Итачи открыл глаза, вглядываясь в дрожащие веки напротив. Бог или дьявол? Итачи знал ответ. Но послушно закрыл глаза, крепче обвивая Саске. Больше он никогда не называл его глупым маленьким братом. *** На плечи лег черный плащ, мягко струясь в руках и блестя в свете бра. Итачи поправил воротник, отдернул рукава, спускавшиеся чуть ниже запястья. Застегнул своими ряд пуговиц. Теперь потянулся за шарфом. Саске стоял рядом, механически теребя в руках шапку. Он едва сдерживал зевок, рвущийся наружу. Последний его чемодан был поставлен в коридор. Завтра в шесть вечера Саске уедет отсюда, на долгие годы теряя связь с домом. Итачи завязал шарф и поднял руку, чтобы поправить плащ. - У тебя отвратительная одежда. Ты идешь к друзьям или на похороны? В такое время идти куда-то… - Я ценю твою заботу, но я большой мальчик, мне можно, - Итачи копался в верхней полке прихожей. - Что ты ищешь? - Шапку. - Она у меня, - Саске подошел, протягивая ее брату. Тот, обернувшись через плечо, взял шапку, надевая ее. Шарф слегка задрался, воротник сзади начал топорщиться, открывая вид на кожу шеи. Саске небрежно усмехнулся, руками поправляя сзади плащ. Поднял воротничок, натянул шарф, закрывая обнаженные участки шеи от ветра и холода. Потом, словно для проверки, пробежался пальцами по горячей коже, как вдруг наткнулся на что-то твердое и теплое. Металлическое с крупными круглыми звеньями. Рука застыла. Итачи, почувствовав это, резко обернулся. Ладонь Саске соскользнула вниз, а сам он так и не двинулся с места, сдвигая брови. Итачи застегнул карман плаща. Так резко и отрывисто, что даже Саске опомнился от минутного замешательства. - Я ухожу, - Итачи открыл дверь, но сильная хватка пальцев младшего брата с силой сжала его локоть. Итачи обернулся. Глаза Саске холодно и пытливо блестели в полутьме, прощупывая брата насквозь. Взгляд, настороженный и предупреждающий, буравил исподлобья. Рука ослабила хватку. - Что у тебя на шее? - Ничего. - Итачи, - голос с нотками явного напряжения. – Я еще раз спрошу: что у тебя на шее помимо шарфа? - Ничего. - Дай посмотреть, - Саске внезапно вцепился пальцами в воротник плаща брата, но тут же был ловко перехвачен и прижат к стене. - Если я сказал ничего, значит ничего. Я пойду, - и, не дожидаясь ответа, Итачи, чья мягкая тень скользнула по слабо освещенной светом из подъезда стене, вышел из дома, закрыв за собой дверь. Луч света безнадежно мигнул и погас, оставляя прихожую плавиться в полумраке света бра. Тишина. Где-то опять насмешливо ходят часы, отстукивая по капле время. Их ритмичный щелчок, который издает секундная стрелка, кажется в тишине громким гулом, сокрушающим стены и сознание. Но Саске знал, что это лишь иллюзия, игра его воображения и разума. Его бледные пальцы скользнули по стене, мелькнула тень, падая на предметы вокруг; она, неровным пятном отошла от стены. Звук шага босых ног. Щелкнул выключатель. Темно. Глаза не видели предметов, их очертания потонули в мягком мраке, набежавшем резко и стремительно. Границы, углы, края – все стерлось, выделяясь постепенно из общего фона легкими тенями от окна, от других объектов. Блеклый свет искрой мелькнул в темноте, слабым белым потоком освещая ближайшие предметы и лицо Саске. Пять минут десятого. Стоит ли сомневаться? Стоит ли вообще допускать мысль о том, что Итачи опять пошел туда? Саске мысленно прокрутил всю информацию, которую знал, об этой организации. Понедельник, среда, пятница. Но на дисплее телефона короткая надпись «Tuesday» противоречила тому, о чем говорил Итачи. Саске ударил кулаком по стене, стискивая зубы. Обманывать себя не надо, тут и так ясно, что доверие к Итачи уже давно пошатнулось. Чисто подсознательно, на уровне рефлексов. Саске ничего не мог поделать с этими мыслями, которые атаковали с каждой секундой все яростнее и сильнее. Он готов был ставить на карту свою жизнь за то, что Итачи не стал бы его предавать. Но… Боги, весь мир состоит из одних «но». Отец всегда говорил: «Солгал один раз – значит, солжешь и второй. Ложью будешь сеять сомнения. Как люди могут быть уверены в том, что ты еще раз не обведешь их вокруг пальца?». Итачи лгал. Нагло лгал, смотря в глаза матери, когда она плакала, убивалась; врал своему брату, который готов был все понять и простить; не важно, хотел этим Итачи спасти, уберечь, отгородить семью от лишних подробностей, но для Саске факт остался фактом: его брат снова мог это сделать, движимый теми же мотивами. - Черт! – нога ударила стену напротив. Почему именно сейчас? Саске был в бешенстве. Ведь это была та цепь, Саске мог узнать ее где угодно. Почему, Итачи? Как это возможно? Вместо того чтобы провести последний вечер со своим братом, он попросту плюет на это и идет опять в эту толпу безумцев? Он клялся, что этого не повторится, обещал. Получается, что то, на что Саске готов был класть свою жизнь, лишь пустая шутка? Отговорка? Когда-то Саске мог бы снова простить, будь его предположение правдой, но не сейчас. После того, что между ними было. Саске судорожно искал в телефонном справочнике нужный номер. Если это - правда, теперь он не простит. Никогда. Хватит снова и снова закрывать глаза, наступать на те же грабли. Хватит изображать из себя святого и корчить дурака, паясничая на сцене. Это спектакль чертовки надоел Саске. Пора опустить занавес и дать уяснить, что такое не прощается. Не прощается предательство, на которое были раз закрыты глаза. Саске больше всего в жизни ненавидел обман. Эту глупую привычку исподтишка, втихомолку, подло дурачить людей, вводить их в иллюзию, выставлять идиотами. Этого Саске ненавидел. Пусть говорят в лицо всю гадость, но не льстят; пусть обольют правдой, от которой только застрелится, но не лгать; пусть ударят, но не вот предадут, не подставят. Прощать опять? Нет, Саске больше ничего не собирался забывать. К тому же, еще неизвестно, что произошло тогда с матерью. И не дай бог, проклятый Дзясин, твой подопечный причастен к этому! Саске не хотел даже думать о том, что он сделает с Итачи. Фокус на дисплее остановился на знакомом слове. Итачи. Саске тряхнул головой, тихо усмехаясь себе под нос. Он не мог, не должен. Может, лишние переживания и волнения? Может, это кощунственно так думать о человеке, который стал всем в этой жизни? Или это просто еще одна иллюзия, которая водит Саске за нос? Он нажал на кнопку вызова, прикладывая трубку к уху. Нервно прикусывал нижнюю губу, слушая напряженные щелчки в аппарате. И вдруг все затихло на пару секунд. «Здравствуйте, вы позвонили Учихе Итачи. Я не могу вам сейчас ответить. Оставьте сообщение после короткого сигнала». Противный писк, как будто сжали резиновую игрушку. Саске все так же сильно сжимал трубку и молчал. Молчал с автоответчиком, который записывал едва слышное дыхание Саске. - Итачи, - губы еле шевелятся, - куда ты пошел? Это сообщение не автоответчику, не брату, не глупому телефону. Это риторический вопрос, заданный самому себе. Вызов сбросился. Саске запустил пальцы в волосы, громко вздыхая. Если есть сомнения, то как их рассеять или подтвердить? Только проверкой. Снова трубка прижалась к уху, но на сей раз там ноют протяжные гудки, которые слабым эхо бьются о стены прихожей. Саске уже начал терять терпение, едва не ругаясь себе под нос, как послышался щелчок и хриплый голос: - Саске-кун? - Орочимару-сама, прошу прощения за столь поздний звонок. Но мне кое-что нужно спросить. - Да? - Тот ваш пациент, Кимимаро, он был в нашем городе на собрании? На том конце провода молчали. Но не долго. - Да, собирался, подал заявку, но пришел ко мне. Какие-то проблемы? - У вас есть адрес? – Саске метнулся по темноте в свою комнату, на ходу на что-то налетая, сваливая и поднимая дьявольский грохот. - Да, но зачем? - Я потом объясню. Пожалуйста, - Саске как сумасшедший в свете фонаря рыскал руками по столу в поисках бумаги и ручке. Наткнулся на клочок бумаги, что-то взял, кажется, карандаш, он не помнил и не знал. – Пожалуйста, дайте мне адрес. - Минутку, - в трубке что-то треснуло, и послышался отдаленный голос Орочимару. – Кабуто, подойди… Саске не вслушивался в их разговор, он терпеливо ждал, присев на край стола. Ждал и чувствовал, как замирает сердце, как потеют ладони и что-то бьется в горле. Пульс отсчитывал бешеные удары, которые разбивались о голову, вызывая мигрень. Что за ад? - Записывай. Саске быстро черкал корявые надписи, кивая головой непонятно кому. Когда все было готово, Саске перехватил трубку: - Спасибо, Орочимару-сама. Извините за беспокойство. Доброй ночи. - Подожди. Ты собрался туда идти? За братом? Как необдуманно. Саске нахмурился. Что-то щелкнуло в руках, и взгляд упал на надвое разломленный карандаш, половина которого упала на стол, когда рука разомкнулась. Он прокатился несколько сантиметром и сорвался с края вниз, легким стуком знаменуя свое падение. Саске слез со стола, сминая в ярости листок бумаги. - Плевать. Я пойду. Я должен убедиться. - Что ж, я не твой отец, чтобы держать тебя за рукав. Иди, но сделай так, как я скажу. Одевайся в черное. Молитвенник и цепь есть? Саске цокнул языком. Черт. - Нет. - Жаль, - тихий смешок в трубке. – Тогда придумывай правдоподобную историю. Ты знаешь пароль? - Да. - Отлично. Скажешь, что ты Кимимаро Кагуя. Веди себя спокойно, твоя импульсивность помешает. Вспоминай все наши занятия. И да, еще… Саске молча слушал, хмурясь темноте. Его мертвый стеклянный взгляд потерялся в темных закоулках опустевшей комнаты, которая казалась опоясанной темно-синим светом, льющимся от окна. Мебель потеряла свое лицо, став похожей на большие корявые черные пятна, повисшие в этом странном свете. Стекла окна блестели от лучей лампочки фонаря, как вода, мерцая в комнате. В этой ирреальности все: чувства, мысли, объекты – искажались, превращались во что-то другое, расплывчатое и тяжелое. Саске положил телефон в карман, проходя в комнату брата. Свою одежду он уже убрал, пришлось рыться у Итачи. Через пять минут, полностью облаченный в черный цвет, Саске тенью вышел из квартиры, оставляя ее в кладбищенском безмолвии. *** Холодный свет фонаря броско серебрил мокрый снег, который тяжелой влажной кучей лежал на земле. От этого казалось, что он покрылся коркой стекла, твердой и гладкой, но на самом деле все было по-другому. Все, что кажется в жизни чем-то прекрасным, зачастую оказывается лишь иллюзией, фантиком, красивой и блестящей обложкой, нарядной и привлекательной. И фальшивая улыбка телеведущего, и ласковое полуденное солнце летом, и даже этот глупый снег. Гладкий, матовый, приятный? Нет. Колючий, острый, корявый. Синие и желтые блики небрежно играют на его ярко-белой в ночи поверхности. Как красива игра света и тени, как прекрасно сейчас она окутывает фигуру Саске, его волосы, на свете фонаря кажущиеся темно-синими. Иллюзия. Жизнь состоит из массы иллюзий. Саске уже десять минут стоял перед закрытой дверью, не чувствуя, как замерзают кончики пальцев ног. Он не боялся того, что за тем входом, не поводил робко плечами; его колени не дрожали, взгляд, острый и ледяной, был направлен уверенно и прямо, пронизывая насквозь. Гордость и уверенность. Холод и твердость. Целеустремленность и упрямость. Рука, облаченная в крепкую кожаную перчатку черного цвета, смело, откидывая и отметая любую, пусть малейшую искру нерешительности, постучала в дверь. Она, холодная и тяжелая от влажности в воздухе, ответила глухим и коротким стуком, который замер в морозном воздухе. Саске по-хозяйски постучал ногами о каменный порог, сбивая с ботинок, промокших от затягивающихся пленкой льда луж, прилипший к подошве снег. С другой стороны дверного полотна что-то щелкнуло. Саске неосознанно напрягся, пальцы дрогнули, но он лишь глухо прокашлялся и откинул последние намеки колебаний. Он ни секунды не сомневался в том, чтобы прийти сюда. Ни во время разговора с Орочимару, ни сейчас. - Кто? Хриплый пропитой голос, глухо доносящийся из-за двери. - Дзясин. Холодный дерзкий тон, отдающий немного в нос, но твердый и уверенный в себе, сильный. Замки внутри щелкнули, и в лицо бросился поток света, на секунду ослепляя его темные, привыкшие к темноте улицы глаза. Саске прищурился, немного отступая назад. Но тут же на него легла другая тень, позволяя снова поднять взгляд вверх. Перед Саске стоял крупный мужчина с красным лицом и массивной фигурой. Весь облаченный в черный цвет, он казался каким-то пьяницей-бездомным, не дошедшим до кабака. Густые заросшие брови, глаза Саске разглядеть не мог, как и нос, но губы, неожиданно тонкие для такого человека, приподнявшись, обнажили ряд крепких белых зубов. - Кто такой? Саске тряхнул головой. Изо рта вышел теплый клубок пара. - Я - Кагуя Кимимаро. Вы, наверное, не помните. Я подавал, - голос взлетел на тон выше, - заявку, что по поводу переезда в этот город… - Молитвенник и подвеска при себе? Показывай. - Меня ограбили. Украли по дороге все, - голос Саске ни разу не вздрогнул, как будто он говорил правду. Еще одна иллюзия, маска, которая обманывает всех и все вокруг. Маска льда, скрывающая за собой тонну ярости, боли и ненависти. Мужчина смотрел все еще подозрительно. - Проходите, Кимимаро-сан. Саске проигнорировал подозрительный взгляд мужчины, переступая через порог. Он оказался в небольшом коридоре, освещенным одной-единственной люстрой под потолком. Однако благодаря своей яркой лампочке она освещала все вокруг резким желтым светом, вполне достаточным для того, чтобы разглядеть все детали помещения. Стены были выкрашены бледно-оранжевой краской; внизу они стали коричнево-серые то ли от грязи, то ли от долгого времени. По правую сторону располагался импровизированный гардероб из ряда прибитых на стену вешалок. На них уже была навалена куча тряпья, которая громадным и бесформенным пятном выделялась из однообразного пейзажа стен. На полу белая плитка, которая посерела от грязи; швы давно потеряли свою прежнюю белизну, став коричнево-черными. По левую сторону Саске увидел небольшую дверь, из-за которой доносились чьи-то приглушенные голоса. Их импровизированный «храм». «Саске-кун, не будь наивен, когда будешь искать книгу неверных. Хоть она и в холле, ты ее не увидишь. Ее могут взять только священнослужитель и его помощник. Не навлекай подозрений». Саске украдкой еще раз пробежался мрачным взглядом по холлу. Да, действительно, Орочимару был абсолютно прав. Ничто не указывало на то, что тут вообще есть эта книга. А хотя, к чему она? Найти там имя матери – лучше не надо, лучше жить в неведении, чем знать такую правду. А правда ли это? Саске повесил на свободный крючок куртку, остановился перед зеркалом. Тело было облачено в строгую черную рубашку с высоким воротником и темные джинсы. Одежда старшего брата подчеркивала неестественно бледную кожу, обыгрывала блеск иссиня-черных волос. Облик Саске приобрел аристократические нотки, более утонченные, изящные и тонкие. Как раз то, что приковывало всегда и везде внимание людей к внешности Итачи. Саске усмехнулся. Но как-то криво и жестоко. Твердо, на первый взгляд словно нерешительно растягивая каждое движение, Саске подошел к двери, голоса из-за которой усилились, сливаясь в неопределенный звук. Казалось, что там вход в сам ад. Воображение Саске живо рисовало огромное бескрайнее помещение, ярко ослепленное красными и оранжевыми тенями, как зарево от огня чистилища. Но больше ждать он не мог. Или Итачи тут, или это всего лишь игра воображения. Саске открыл дверь и шагнул вперед, едва ли не зажмуриваясь. Закрыл дверь, обернулся и застыл, пораженный и оглушенный безумием, творящимся в «храме». Толпа людей в относительно небольшой полутемной комнате со свечами на резных подсвечниках. Небольшой и невысокий подиум в центре, на котором стоит человек в длинном плаще до пола с красными вышитыми пятнами на нем. Саске издалека не видел его лица, не мог понять, кто это, но знал одно: этот мужчина точно не его старший брат. Толпа ревела и кричала, бросая то и дело абсурдные и непонятные обрывки фраз, больше походившие на протяжный и вязкий гул, разрывающий голову; как будто сотня скорбящих женщин, плачущих и одновременно с этим безумно смеющихся от своего горя. Все кричали, рвали на себе черную ткань одежды, прыгали на месте, размахивали руками и заходились в безумном истерическом смехе, кривя пальцы. Все это тонуло в изумленном взгляде Саске, который даже представить не мог, что тут творится на самом деле. Волосы вставали дыбом, когда он представлял, что его брат, отец так же были тут, так же входили в это безумство, так же кричали, искажали лица и рвали свою одежду, едва ли не расцарапывая себе руки. Саске неосознанно, как загнанный зверь, прижался к двери, как к единственному спасению от этого разгорающегося и набирающего обороты безумия. В этой черной толпе он ничего не мог понять, глаза разбегались, слезились, голова разрывалась от ужасного шума и криков, которые, казалось, поднялись до самых небес. Саске давил в себе желание согнуться пополам, заткнуть уши и заорать так громко и пронзительно, чтобы все сразу заткнулись; ему хотелось кричать и кричать, разрывая горло. - Братья и сестры, выслушаете меня! Заткнитесь уже, сукины дети! – человек на подиуме поднял руки вверх. Все стали замолкать, и Саске тоже немного успокоился, постепенно приходя в себя и ощущая наступавшую тишину. Он нервно сглотнул, чувствуя, как вспотели его спина и ладони. Пальцы между тем остались холодными, а сердце бешено стучало, выпрыгивая из груди; было душно, нечем дышать, как в парнике в жаркий полдень. Саске ничего не понимал; он только рассеянно водил взглядом по толпе, понимая, что он оказался в сумасшедшем доме или в обществе наркоманов под кайфом. Это были не люди - это было ничего не понимающее стадо, сгусток марионеток, пляшущих под дудку того человека на подиуме. Эти безумцы потеряли свой человеческий облик, превратившись в зверей. Саске не боялся; он не понимал этого чувства, он был в шоке, в полном непонимании всего происходящего. - Моя проповедь сегодня будет посвящена тому, что я расскажу вам на примере, как на нас влияет общение с ебаными неверными. Давай, сукин сын, поднимайся ко мне, - священнослужитель медленно, словно неохотно подвинулся. Толпа снова зашевелилась. Саске неотрывно смотрел на центр всего сумасшествия. В его глотке заклокотало какое-то странное чувство, скорее, предчувствие, сковывающее что-то трепещущее внутри. Рядом с Хиданом, медленно пройдясь по ступеням, встал человек в черном плаще. Он опустил глаза вниз, как и руки, повисшие вдоль тела. И у Саске из-под ног ушла земля. Пришлось схватиться рукой за стену, чтобы не упасть, чтобы не закричать, чтобы не набросится и не убить, не размазать по стенке эту дрянь, предавшую то, что считало ее самым святым в этой жизни. Значит, правда. Это не может быть он! Он не может быть здесь, здесь, где творится все это! Он не такой, не безумец! Но это так. Это не иллюзия. Вот как оно, по-настоящему ненавидеть. Это не просто бросаться словами и кричать, топать ногой и хлопать дверями. Это молча смотреть на человека напротив, убивая его своим презрительным и ледяным взглядом; это желание уничтожить, стереть в порошок, раздавить; это когда хочется выжить любой ценой, чтобы перегрызть глотку того, кто тебя предал; так сильно можно ненавидеть только тогда, когда безумно любишь. Эти два чувства в долю секунды соединились в Саске. Они клокотали, рвали сосуды, жилы, ударяли в голову, уничтожали. Саске готов был рыдать от злости, горечи и бессилия, кричать, от переполняющих его эмоций; хотел убить Итачи, растерзать за то, что посмел предать существо все прощавшее, все терпевшее, все любившее: и недостатки, и достоинства. - Это сукин сын, которого вы видите, - Хидан хлопнул Итачи по спине, - не приходил к нам из-за своего ебаного младшего брата, чья грязная и неверная душа уничтожала нашего брата. Его отец принес себя в жертву! Это пример нам всем и тебе, сука, - Хидан опять своими малиновыми глазами покосился на Итачи, - истинной любви к Дзясину. Итачи, грохни своего брата или обрати уже его. Дверь громко хлопнула. Но прихожане даже не обернулись, своими безумными и восторженными глазами, горящими животным огнем, прожигали священнослужителя. И только один он возмутился: - Какого хуя тут творится?! Достали ходить туда-сюда. Итачи же лишь прикрыл глаза. Узнал. *** Саске не помнил, как вышел, как вновь очутился на промозглой улице, где царила темнота и сводящая с ума капель, сговорившаяся с тиканьем секундной стрелки часов. Не помнил, когда свежий и влажный ветер с силой ударил ему в лицо; не слышал шороха и хлюпанья снега под ногами, гул далеко проезжающих машин; не видел темноты, не видел домов вокруг. Ничего вокруг себя не видел и не понимал; словно все подернулось туманом, который царил в голове у Саске. Он просто шел, опустив руки, едва сдерживая себя, чтобы не побежать. Шел, пока не замер, пока не остановился. Изо рта вырвался клубок пара, губы дрогнули, зубы скрипнули от силы давления челюсти. Холодные пальцы сжались в кулак так, что фаланги побелели от этой силы. Ногти оставили ярко-розовые, едва ли не глубокие кровавые отметины на замерзших ладонях. Саске не понимал, почему не остался там. Просто когда жгучие слезы перестали давать возможность все четко видеть, а в глазах потемнело, он понял, что больше не сможет находиться там ни секунды. И теперь, опустив свое лицо, под все таким же безразличным, темным и давящим небом Саске впервые за много лет плакал. Его крупные слезы текли медленно, без рваных истеричных вздохов, всхлипов и судорог. Огибали напряженные скулы, поблескивая в темноте; текли по бледным щекам и, наконец, срывались с острого подбородка, теряясь где-то внизу, на земле. Соленые капли боли, ненависти, непонимания, отчаяния, неверия. Саске понимал Итачи. Он понимал, что его старший брат зависим. То, что не мог простить его предательство – это другое, но понять - он его прекрасно понимал. Что бы Саске сказал своему брату, если бы он был тем прежним младшим братом, а не нынешним Саске? Пару обидных слов, первая волна горечи прошла бы. Поругались бы, может, подрались, но нашли бы в итоге общий язык. Да, не стал бы больше доверять. Постоянно подозревал бы, но примирился бы в итоге. Это не было бы прощением, это было бы просто пройденной ступенью, которая как кошка пробежала бы между отношениями этих двух людей. Но сейчас - нет. Это стадо безумцев, нелюдей, марающих себя; искаженные лица, крики, треск рвущейся на груди в приступе фанатизма одежды – если существует ад, то Саске в нем уже был. И Итачи, его Итачи, любимый брат – там? Среди них? Променял тепло, променял ласку, променял все – прощения, клятву, семью – на это? На ночь безумия и нечисти? Саске не мог этого понять, этого простить не мог. Простить то, что ты и твоя семья оказались на последнем месте, после этого маскарада. И не просто узнать о предательстве - черт с ним -, а узнать, что существо, давшее жизнь, невинное в этом ужасе, убито на глазах сына, почти его руками. Ублюдок, выродок! Это то, что Саске не мог оставить просто так. То, что наполняло легкие ледяным ужасом и горячей ненавистью. То, из-за чего надо мстить и убивать, стирать в порошок и уничтожать. Кровная месть – то, что много тысячелетий назад принимали люди. Но, черт, брат, родной брат, который прожил бок о бок с тобой всю жизнь, который спал с тобой, который улыбался, сердился, которого зачали твои же родители, которого вскормила грудью твоя мать – ее фактический убийца? Как такое возможно?! Вообще, возможно ли такое? Почему? Как он мог смотреть на все это? Принимать участие в убийстве, для Саске означало, быть убийцей. Поверить? Принять этот факт? Боги, если вы есть, то вы очень жестоки. Вы не добры, вы – злы. Губы Саске вздрогнули, поджавшись; плечи дернулись, как от удара плетью. Больно, больно, больно! Ярость и отчаяние от охватившего горя, от ужаса. «Ненавижу!». Бешеный нечеловеческий гнев, сметающий все пережитые воспоминания, все чувства, все эмоции. Кулаки сжались сильнее, колени подкосились, и Саске упал на них, зажмуриваясь. Слезы потекли сильнее. От горя, от боли, от ярости, от ненависти. Тонкая преграда треснула, накренилась и рухнула. Внутри что-то надломилось, с грохотом оседая вниз. Саске очнулся от пустых и глупых мыслей о будущем. Очнулся от иллюзии, которую мастерски создал Итачи. Увидел всю реальность, всю ее грязь и мерзость, столкнулся с ней лицом к лицу. И конечным итогом этого стал душераздирающий крик. Громкий, протяжный, с хрипом, выходящий из самого дна души, переходящий в вой, захлебывающийся слезами. Руки сжали снег, разрывая его, ломая ногти, ковыряя заледенелую корку, сдавливая ее в ладонях, несмотря на то, что пальцы дьявольски замерзли; горло надрывалось, и Саске хрипел. Никто никого в жизни так не ненавидел, и не будет ненавидеть, как Саске своего брата. Тишина, резко наступившая после судорожного и булькающего вздоха. Саске медленно поднялся с коленей, раздраженно оттирая с лица слезы и проклиная себя за них. Что ж, Учиха Итачи, это был твой и только твой выбор. Ты прекрасно знал, что будет, если Саске узнает правду. Но ты не придал этому значения, а может, и сам хотел, чтобы так все обернулось. Кто знает? Только Саске больше не хотел криков, скандалов, душевных разговоров, истерик. Не хотел прощать, не хотел понимать, не хотел слушать, не хотел поддаваться иллюзии темных глаз напротив. Этот человек, которого он любил, которому отдал всего себя, который был всем – предал, растоптал, отнял женщину, любимую Саске до гроба. Не важно, убивал он ее или нет, кто теперь поверит. Саске лишь хотел уничтожить то, что любил; то, что посмело предать. *** Коридор наполнил едкий сигаретный дым. Серый хрупкий пепел небрежно падал на линолеум. Яркая тлеющая папироса из дешевого ларька маленьким красным огоньком вспыхивала в темноте. Саске вытянул свои ноги вперед, прижавшись спиной к стене с гладкими холодными обоями. Еще раз глубоко затянулся. Выдохнул клубок сизого дыма, растворившегося во мраке коридора. Какую по счету сигарету курил Саске – он и сам не знал. Купил по дороге сразу две дешевые пачки и начал курить, не задумываясь, одну следом за другой, третью, четвертую. Горло драло и першило, глаза слезились от дыма и с непривычки, губы, пару раз обожженные, потрескались, то и дело, искажаясь жестокой и холодной усмешкой, огорченно опуская уголки. Сухой надрывный кашель вырвался изо рта. Сигарета прожгла очередную корявую дыру, расплавляя линолеум на полу, служившим пепельницей. Саске плевать, ему все равно тут больше не жить. Никогда. Он поморщился, подгибая под себя затекшие от долгого и неудобного сидения ноги. Палец стукнул по сенсорному экрану телефона. Три ночи. Снова щелчок и яркий трепет языка пламени огня, желтыми бликами играющий на стене и освещающий неестественно белое лицо Саске. Прямые и четкие тени упавших на лицо волос, отражающийся оранжевым цветом переплетающийся танец искры – все это освещает мрачное лицо, сейчас особенно бледное. Саске откинул голову назад, закрывая глаза, в которые лезла жесткая челка. Пламя погасло, сигарета медленно тлела в его руках: Саске к ней так и не притронулся. Руки больше не дрожали, сердце, словно замороженное, медленно и ритмично билось. Полное спокойствие и холод, безразличие и уверенность. Максимум сосредоточенности. Саске не любил показывать себя слабым перед кем бы то ни было, особенно сейчас, особенно перед ним, в его глазах, и так было всегда, всю жизнь. Фаланги левой руки хрустнули, когда Саске резко сжал кулак: сегодня не до сопливых обещаний. - Черт, - Саске отдернул руку, сбрасывая папиросу на пол. Та, тлея, обожгла пальцы и теперь дымилась на полу, прожигая еще одну дыру в линолеуме. Саске раздраженно придавил сигарету смятой пачкой. Клубок тошнотворного дыма, и окурок рассыпался. В это время до слуха дошел аккуратный щелчок открывающегося замка. Саске нервно поежился, напряженно вслушиваясь в осторожные звуки. Наконец, дверь открылась, дав возможность яркой полосе света на пару секунд заглянуть в потонувший в кромешной тьме коридор, на полу которого сидел Саске в обществе дешевой пачки сигарет. Темный силуэт вошел в прихожую, запер за собой вход и начал раздеваться, словно вовсе не замечая младшего брата. - Чем пахнет? Ты курил? – но голос Итачи между тем звучал на удивление спокойно и холодно, подтверждая то, что он все-таки заметил своего брата. - Курил. - Плохо, - Итачи скинул обувь, мягко шурша своим черным плащом. - Где ты был? – ледяной и громкий голос, в котором не осталось ни единого намека на робкую нежность и осторожное добродушие при обращении к старшему брату. Итачи включил бра, другой рукой вскидывая на крючок свой плащ. Потом снова повернулся к Саске и посмотрел на него так, как будто ему надо было объяснять что-то сотый раз; смотрел снисходительно, как на глупого и недалекого ребенка, который не понимает самых простых вещей. - Не сиди на полу. Это первое. А второе: зачем спрашиваешь, если знаешь ответ? – голос и взгляд Итачи слишком спокойные и отрешенные, до того нереально невозмутимые, что у Саске пробежался мурашками мороз по коже, который на секунду ввел его в немой ступор. Но и в тот же миг взорвавшаяся ярость так же не исчезла бесследно. Саске, оперевшись рукой о холодную и гладкую стену, встал на ноги, взбешенно смотря на Итачи из-под растрепанных прядей челки. - Ты, - едва ли не задохнулся от гнева, - знаешь? - Видел тебя. Ты зря приходил, мог бы тут подождать, - тон, которым говорят каждый день «доброе утро» тем людям, которые уже порядком поднадоели; ни намека на какую-либо серьезность, вину, отчаяние; совершенно равнодушная интонация и усталый взгляд, в котором лишь иногда проскальзывал легкий напряженный холодок. - Что?.. Саске тяжело дышал, сжав губы в тонкую и суровую линию, которая исказила лицо яростной гримасой. Но Итачи абсолютно спокойно смотрел во взбешенные глаза напротив. О, теперь вся кровь Учиха, настоящая кровь вскипела в Саске как по зову. Этот надменный, упрямый и гордый взгляд черных глаз, самоуверенность и сила в каждом жесте и движении, повороте, слове; голос, который не допускает собеседнику ни малейшей попытки возразить. Вот, кто настоящий сын своего отца, упрямая копия Фугаку. Тот же взгляд, тот же тон, манеры, взгляд. Итачи мысленно усмехнулся: отец больше любил не того ребенка. - Ты бросил меня, променял нас с мамой на стадо дикарей, Итачи. Я никогда не прощу тебя, ублюдок, - прошипел Саске. Холодный голос, но нарастающие искры гнева то и дело атакуют старшего брата. – Я не прощу тебе смерть матери, я убью тебя! Саске накинулся на Итачи, не понимая, что он творит, где, как. Он что-то бил, слышал тяжелое дыхание и бил кулаками, бил, оставлял синяки, ссадины, кровоподтеки. Перед глазами все горело красным цветом; бешенство, затуманившее разум и сознание, не давало ни секунды передышки. Саске надломлено хрипел, бил брата, пока они оба не свалились, потянув друг друга. Но и тут Саске забрался на грудь Итачи, со всей силы ударив его в челюсть. - Почему? Почему ты мне лгал? – крик, громкий, срывающийся на рев; отчаянный, пронизанный болью и непониманием. – Я любил тебя, я прощал тебя, Итачи. За что ты так ко мне? За что?! – Саске схватил Итачи за воротник, резко притягивая к себе. – Ответь! Саске едва ли не бился в истерике. Ему хотелось кричать, хотелось бить и бить, хотелось громко рыдать, подобно скорбящей женщине; хотелось разгромить к чертям собачьим все вокруг. Итачи, тяжело дыша, даже не сопротивляясь, смотрел на брата своим неизменным взглядом, только уже морщась от тяжести на груди и от боли. С разбитого уголка губы стекла кровь, соскальзывая с подбородка вниз, на черную рубашку. - Почему? – голос вышел хриплым. Саске бил сильно и безжалостно; после его ударов даже говорить было тяжело. - Я должен платить за грехи, Саске. - Что? А почему я тоже должен… почему… я… за что… Я за что должен платить за твои грехи! – Саске отпустил смятую ткань рубашки и снова ударил его. Послышался тихий хрип. И молчание в ответ. - Почему это сделал ты? Ты участник ее смерти. Почему? Именно ты? Итачи, отвечай мне или я тебя убью! Но Итачи, как будто издеваясь, молчал, своим спокойным и мягким взглядом, чуть грустным, смотрел на Саске, не делая попыток вырваться. Так не должно было быть, но он не хотел что-либо менять. Потому что только сейчас понял, что никогда не сможет вырваться из секты, и терзать этим Саске – пусть лучше убьет, только сам не мучается, не надеется, не будет унижаться перед Орочимару, прося за старшего брата. Пусть летит вольной птицей, пусть хотя бы он останется свободным, разорвет все связи, и уже ничего не будет его держать от стремительного и независимого полета. - Ненавижу тебя, слышишь?! Ты меня вообще слышишь?! – Саске встал и потянул за собой Итачи, заставляя его встать. Прижал к стене и ударил в живот. Саске не соображал, что он сейчас делает. Не помнил, кричал он что-то или молчал; плакал или заходился в безумном смехе; что-то говорил или плевал в любимое лицо. Он только помнил, как бил брата, бил, бил, безжалостно ломал его кости, наслаждаясь хриплым дыханием и едва слышимыми стонами боли, больше похожими на глубокие вздохи. Саске лишь хотел, чтобы Итачи чувствовал ту муку, что его брат; чтобы так же страдал, как сейчас Саске; так же молился, чтобы это было сном, как молился об этом его младший брат. Саске не чувствовал, что его кулак уже испачкан в крови из разбитого носа и треснувшей губы. Он впивался, как сумасшедший, губами в губы брата, целовал, кусая и раздирая до крови, до адской боли, и в это время жестоко бил, выплескивая всю боль, всю обиду, ярость, гнев, злость, ненависть. Ненависть. Весь мир завертелся в голове, все краски и звуки смешались в единый неясный силуэт. Жар, который несся по крови, ослеплял Саске, превращая его в дикого, ничего не понимающего зверя. Кто угодно мог его предать, кто угодно обмануть и подставить, но не старший брат. Поэтому именно его предательство будет стоить дороже всего в мире. Саске не понимал, сколько прошло времени; не понимал, что Итачи уже едва ли не потерял сознание; не слышал, как старший брат просил прекратить. Эти мольбы, едва слышные сквозь толщу безумия, только подогревали Саске, который, хоть и отпустил брата с глухим стуком сползать вниз, как коршун слетел за ним, снова сминая в руках его одежду. И тут замер. Итачи почти не шевелился и не дышал. Засохшая кровь на подбородке и губах оттеняла бледную, почти синего цвета кожу. Тело, внезапно безвольно обмякнув, распласталось на полу, беззащитное и недвижимое. Но глаза Итачи все так же смотрели на брата, все таким же взглядом: глубоким, пронзительным, спокойным. И Саске понял, едва немного пришел в себя, что никогда не убьет этого человека, никогда, что бы тот ни сделал. Он нагнулся к Итачи и резко, нарочито причиняя ноющую боль, схватил его за волосы, притягивая к себе. - Слушай внимательно. Я любил тебя, Итачи. Несмотря ни на что. Я не убью тебя, хотя после этого буду ненавидеть себя за свою слабость. Живи, мучайся, гори в своем аду при жизни, ты ведь веришь в бога, ты ведь выбрал его вместо меня, вместо семьи? Выбрал то, чего нет, променял меня на это? Вот и сдохни со своим Дзясином. Итачи, живи и вспоминай обо мне, о том, как ты сломал мою жизнь. Каждый день, час, секунду вспоминай меня и мучайся, а ты ведь будешь, я тебя хорошо знаю. Я бы плюнул, если бы это сделал кто-то другой, но ты… нет, этого я не мог оставить. Я слишком тебя любил, чтобы так просто простить. Умри при жизни и помни о том, что на твоей совести. И забудь, что у тебя есть брат. Ты его убил своими руками, уничтожил все самое лучшее и ценное в его жизни. Для тебя Учихи Саске нет, заруби себе на носу. Встретимся в другом месте, в другое время. Тогда, когда я посмотрю в твои глаза и пойму, кем стал я, а в какое ничтожество превратился ты. Саске вглядывался в родное лицо, в родные глаза, в родные губы. Как он это любил, и ненавидел, и боготворил, и проклинал. И хотел разрезать ножом, и хотел взять, и убить, и целовать. Ненавидел или любил? Что сильнее, что больше? Саске и сам не знал. Он яростно впился губами в брата, одновременно сжимая, сдавливая его шею. Тело Итачи дернулось, он что-то помычал, попытавшись вырваться, но Саске крепко обхватил горло, надавливая на адамово яблоко. Наконец, Итачи сдался, потеряв сознание. Саске отпустил его, вставая с пола. Пачка сигарет хрустнула, когда он небрежно на нее наступил. Выключил свет, неторопливо дрожащими руками надел куртку, едва ли справляясь с душевной усталостью. Итачи не дышал и не шевелился. Было вообще не понятно, умер он или нет? Но Саске искренне надеялся, что нет. Иначе он бы себе этого не простил. К тому же, Итачи еще должен намучиться за эту жизнь, ему рано уходить. Тяжело волоча ноги, без сил, едва ли не падая, Саске вышел на улицу, дрожащими руками набирая номер такси. Чемоданы он уже отправил в небольшую гостиницу, теперь осталось только добраться туда, сваливаясь замертво на холодную постель, и лежать, смотря в потолок, пока холодный серый рассвет не напомнит о том, что жизнь продолжается как ни как. В таксопарке ему пообещали, что машина подъедет через десять минут. Саске холодными пальцами засунул телефон в карман, доставая попутно пачку сигарет. Холодно. Очень холодно. Тонкая пыль снега кружится в воздухе, оседая на лицо. Мелкая противная пыль, едва заметный намек на снег, но такой же холодный и противный. Яркий огонек горящей папиросы. Саске нервно затянулся, хрипло с кашлем выдыхая дым. В горле который раз поднялся комок тошноты и отвращения к вкусу, к запаху, которым насквозь пропахли вся одежда и волосы. Саске ненавидел сигареты, ненавидел их дым и привкус, но сейчас это было просто спасением от того, чтобы не чувствовать, как в глазах что-то щиплет, а уголки предательски слезятся. Саске сплюнул, морщась. Он ненавидел эту жизнь. Он ненавидел Итачи и себя. Так же сильно, как и любил его. *** «Курить запрещено». Темные глаза мрачно прожигали взглядом красную табличку, которая матовым металлическим блеском серебрилась в свете лампочек. Монотонный женский голос, транслирующий объявления на двух языках, снова что-то торопливо объявлял. Саске положил ногу на ногу, разваливаясь на твердом сидении зала ожидания аэропорта. Багаж давно сдан, талон на него сиротливо лежит на коленях, вместе с посадочным. В руке полупустая пластиковая бутылка с водой. Тройной сигнал, эхом отдающийся в здании, где копошатся тысячи людей, шумя, как осиное гнездо. «Внимание! Пассажиры рейса восемьсот двадцать три А «Осака – Барселона», просим Вас пройти к выходу номер восемь для посадки на рейс. Спасибо». Саске поморщился. На таможенном контроле отобрали пачку сигарет. Жаль. Орочимару дал свои инструкции, расписав все, что надо, куда пойти, к кому обратиться. И попрощался, напомнив, что Саске ждет место профессора в его университете. Но телефон между тем покоился на коленях, как будто Саске чего-то ждал. Чего – он и сам не мог понять. Просто мрачно кидал взгляды с темного дисплея на огромное окно до плиточного пола, из которого открывался вид на взлетную полосу. Саске впервые был в аэропорту, но самолеты и прочие детские мальчишечьи страсти ничего не вызвали, даже намек на удивление. Как будто изо дня в день Саске слышал гул рейсов, видел взлеты и посадки, ощущал прохладу зала ожидания. Как будто все так и должно быть. Орочимару обещал позаботиться об Итачи. Внутри что-то опять сжалось, как будто кто-то сдавил чувствительную нитку внутри Саске. В таких неопределенных и противоречивых чувствах он еще никогда не находился. Ему было жаль Итачи. Он не убийца, он просто зависим, как Наруто. И так его избить, а может и убить, Саске не знал, что с ним. Он оставил его без помощи, без сознания, разбитого вдребезги с кровоточащими ранами. Тогда ему было слишком плохо для малейшего порыва жалости, а сейчас - странное чувство вины, за которое Саске себя ненавидел. Но та улыбка, последняя улыбка брата, которую Саске почувствовал во время поцелуя и увидел, за секунду перед тем, как Итачи потерял сознание, - эта улыбка будет преследовать его вечно. Усталая, искренняя, теплая. Блять. Почему? Он должен был отвечать, должен был так же плеваться колкими словами, тогда бы Саске сейчас не метался бы в мыслях, как последний идиот, раздумывая: забыть или кусать локти от досады? Но почему он все так же печально и спокойно смотрел, улыбался и не сказал ни единого укора? Какого черта? Почему это так мучает и не дает покоя? Родной брат – почти убийца, почти… Брат. И да, именно почти убийца. Почти. «Внимание! Пассажиры рейса восемьсот двадцать три А «Осака – Барселона», просим Вас пройти к выходу номер восемь для посадки на рейс. Посадка кончится через пятнадцать минут. Спасибо». Саске снова покосился на телефон. Остывшая ярость все же осталась, но уже охлажденная укором совести. Саске гневно спрашивал себя: «Почему? Я, как сын своих родителей, обязан был это сделать». Но ответа не получал. К тому же судорожно цеплялся за мысль, что Итачи возможно нет. Больно? Еще как. За это Саске себя ненавидел. Легкая вибрация. Саске, вздрогнув, взял телефон, раздраженно пытаясь разглядеть надпись на экране. «Входящий звонок. Итачи». Итачи? Ярость. Как он мог после всего? И облегчение. Невероятное облегчение. Теперь можно идти. Саске не стал отвечать, не сбросил. Телефон продолжил звонить, жужжа в кармане. Ботинки скользили по плите, глаза искази табличку с надписью «Выход восемь». Нашел. Еще одна короткая вибрация. Саске остановился. Сообщение. От него. Саске перевернул телефон, открыл крышку, вытащив батарею. Взял в руки маленькую сим-карту и разломил ее пополам, выкинув в ближайшую мусорку. Вот и все. Прощай, Итачи.