Восславим господа нашего

Investigabiles viae tuae. (Пути твои неисповедимы). Солнечные лучи заходящего за горизонт светила, чей диск плавился в пожаре над горизонтом, играли на тонированных стеклах машины, которая мягко и бесшумно, плавно, как по маслу, ехала по нагретой за день дороге. В душный салон из полуопущенного окна влетал теплый, скорее даже горячий ветер, который нисколько не помогал освежиться, едва ли не делая еще хуже, чем оно было. Мелкие пряди челки прилипли к мокрому от пота лбу, рубашка на спине была до омерзения влажной, противной, прилипшей к коже. Ладони, такие же влажные от утомительной жары, скользили по твердому и гладкому рулю, поворачивая его вправо. Машина, притормозив, мягко свернула с разметки главной дороги, въезжая в прохладную тень деревьев обочины. Сакуры, уже давно отцветшие своими великолепными цветами, были знакомыми и родными, хотя Саске здесь никогда прежде не был. И солнце тут, дома, в родной стране, приятнее и нежнее греет, не так, как в Испании, жарко, безжалостно и испепеляющее. От здешнего, даже самого жаркого лета не остается облезлых и потрескавшихся красных пятнен на коже, которые зудят и шелушатся, до которых больно дотронуться; пятна, из-за которых не посидишь лишний час на раскаленном песке под шезлонгом, прищуривая глаза на сверкающую рябь моря; здесь же, дома, только едва заметный загар, который никогда не приставал к природно-белой коже Саске. Сейчас, правда, его тело покрылось золотым налетом беспощадного солнца Испании, но это лишь напускное. Саске приехал два дня назад. После шести лет пребывания заграницей он уже настолько успел отвыкнуть от родного языка, обычаев и порядков. В аэропорту он вначале с недоумением вглядывался в надписи на его родном языке, только потом, наконец, словно осознав, что они значат, смог прочитать, едва шевеля губами. И здешняя природа, теплая и родная, сперва показалось чуждой, ирреальной. Да и все здесь, дома, какое-то странное, непонятное, как будто картинки из сна. Машина с легким шумком затормозила, и Саске, поставив ее на парковке, вышел, по привычке надевая темные очки. Он так привык к постоянным жаре и солнцу, что теперь слова «холод» и «зима» кажутся чем-то неправильным, но все равно по-прежнему старался избегать нещадящего дневного светила. Легкое пламя быстро вспыхнуло и погасло, когда в воздухе начал витать запах дыма сигареты. Саске с безразличным выражением лица глубоко затянулся, выдыхая сквозь зубы призрачный серый клубок, растворившийся в горячем воздухе. Он выучился на свою профессию; кроме того, занялся личной жизнью, прожив около года с одной симпатичной девушкой, и почему он с ней расстался – было не понятно даже самому Саске. Он все-таки стал лучшим учеником на своем курсе. Но только сейчас он думал: зачем? Зачем ему нужно было сейчас это глупое и неоправданное стремление стать первым, лучшим, гордостью профессоров и университета? Подсознательная привычка или все-таки заложенная черта характера? Саске долго исследовал самого себя, анализировал все привычки и чувства, пытаясь заглянуть глубже в свою сущность. Как можно научиться правильно понимать проблемы других, если незнаком с самим собой? Но Саске мало что узнал о себе. Почти ничего. А то, что понял, оказалось слишком отвратным, чтобы об этом думать и вспоминать. Саске последний раз затянулся и отбросил сигарету в сторону, раздавливая ее сандалиями. Багаж давно отправлен на небольшую двухкомнатную квартирку в городе, сейчас же Саске хотел окончательно окунуться в прежний мир, чтобы полноценно почувствовать себя в своей тарелке. Поэтому, перед тем, как начать работу, должность которой Орочимару-сама утвердил с помощью своих связей, Саске решил немного расслабиться на горячих источниках, на которых он еще ни разу в своей жизни не был. *** - Здравствуйте, - девушка с пышными каштановыми волосами, убранными в хвост, и приветливой улыбкой поклонилась Саске, в ожидании складывая руки на своей маленькой груди. Нежно-розовая футболка и юбка до колен прикрывали смуглую кожу незнакомки, стоявшей на стойке регистрации. Желтый фартучек, опрятно завязанный сзади на огромный и пышный бант, придавал девушке вид книжной героини, у которой всегда добрая улыбка и аккуратная фигурка, а лицо украшают огромные глаза и лезущие в них пряди волос. Саске положил руки на стойку. - Добрый вечер, - буркнул он. Кто-кто, а Учиха Саске вовсе не потерял своей мрачности и угрюмости, так же как и необщительности. Поэтому он с трудом представлял, как будет работать с людьми, общаться с ними, разговаривать, пытаться помочь. Но Саске терпеть не мог изображать из себя другого человека, пресмыкаться, льстить. Он пробовал, пытался мастерски натягивать маску доброжелательности, но понял, что это просто-напросто бесполезно. Для него бесполезно, для других – может, и нет. В конце концов, почему он должен под кого-то подстраиваться? «Ничего подобного», - заявляла гордость Саске. - Пожалуйста, номер на одну ночь. - Конечно, - девушка, по правилам традиции, открыла большую толстую тетрадь и принялась листать исписанные страницы, громко шелестящие под каждым движением женских пальчиков. Саске безразлично оглядывал приемную, обитую темным деревом. И тихий навязчивый шелест старых страниц ужасно раздражал, не вписывался в гармоничное сочетание тишины и шлифованных досок дерева. - Ваше имя? - Учиха Саске. - Номер 14. Пожалуйста, распишитесь, - девушка перевернула тетрадь, протягивая шариковую ручку Саске. Тот ловко перехватил ее и, притронувшись к нужной пустеющей ячейке в таблице, провел косую линию, которая не оставила ни следа синей пасты на желтой бумаге. Саске вздохнул так, как будто его отрывали от очень важного дела: устало и раздраженно. - Не пишет. Принесите другую. И стакан воды, если не трудно. - Не пишет? – девушка на секунду замерла, но тут же взяла себя в руки. – Простите, сейчас все будет сделано. Девушка шмыгнула на ближайшую дверь, скрывшись за ней. Воцарилась тишина, прерываемая чьими-то приглушенными голосами, такими далекими, что почти не слышимыми, сливающимися с безмолвием приемной. С улицы шел вязкий жар, который разливался, несмотря на то, что солнце уже село за горизонт, оставив только едва заметный розово-оранжевый налет на бледно-голубом небе в знак своей власти над этим днем. Тихий стрекот цикад, почти затихающий, уступал скрипу сверчков, притаившихся в глубине приемной. Порыв теплого ветра поднял мелкую пыль над землей, кружа ей в воздухе. Саске любил сельскую местность, где тихо, нет назойливых неоновых реклам и бешеного шума машин; любил стрекот цикад и сверчков, за которыми в детстве любил охотиться; любил запах пыли и жары, такой терпкий, тяжелый, но естественный, природный, отдающий горечью трав и цветов. Любил короткие летние ночи, ясные зори, рассветы. Саске никогда этого никому не говорил, не показывал, но такое приятное чувство гармонии он испытывал только за городом, где ты один, нет больше никого. Ты и изумрудная шелестящая под каждым движением трава; ты и бескрайнее темное небо с тысячами ярких пылающих звезд; ты и целый мир, который можно сжать и растянуть. Саске не любил те моменты, когда в нем просыпалась такая ужасная тяга к сентиментальности, но она приносила спокойствие и уравновешенность, что было так необходимо сейчас. Именно сейчас. Тишину уже давно нарушил шорох скользящего вверх по странице пальца. Нахмурив брови, Учиха искал семнадцатое июня. Нашел. Теперь палец скользил вниз, пока, наконец, не застыл. Вздох. Странный, непонятный и такой сейчас чуждый и далекий всплеск погасших эмоций и чувств. Колкий неуют, терпкий и до сих пор живой осадок вины и ненависти, боли и ярости. И успокоение. Полное, абсолютное и бескрайнее, как у принимающего смерть человека. Саске давно перестал бежать от себя, позволяя своим чувствам и эмоциям поддерживать его. Это бесило его, когда он понял, насколько сам зависим. Зависимость – ужасное слово, стягивающее всю жизнь, каждую ее минуту, обращающее тебя в раба. Грело это или нет, радовало или злило – Саске не знал и думать не хотел. Так надо было, и это правильно. Орочимару сделал свое дело. Саске принимал это, скрепя свое гордое сердце, принимал и был даже немного благодарен. Он точно знал, какое число надо искать в картотеке, на каких источниках. Саске не просто выбрал это место, потому что проезжал мимо: он специально проезжал мимо, уговаривая себя, как будто подсознательно делая вид, что это лишь случайность, из которой состоит жизнь каждого человека. Случайности складываются в огромную мозаику, образуя полную картину судьбы. Каждая мысль, каждое решение, вызванное ими – это лишь импульсы, еще одни механические закономерности, и опять же – случайности. Саске не только хотел как следует отдохнуть, но и своими глазами убедиться, что все прошло как надо, что все цело и невредимо. Посмотреть и оценить, хотя бы потому, что хочется, а не так уж сильно необходимо. Девушка вернулась, протягивая Саске прозрачный стакан с холодной водой. Пальцы скользили по стеклу, капля влаги сорвалась с краешка губ, падая вниз. Потом Саске чиркнул подпись и взял ключ, незаметно для девушки стянув еще один, запасной. Фокусник или иллюзионист? Скорее, увы, все-таки первое, а не второе, к чему стремился Саске. - Доброй ночи! – крикнула вслед девушка, перебирая миниатюрными пальчиками холодный стакан. *** Теплый ветер в который раз развевал нагретые заходящим солнцем волосы. Ласково перебирал их, трепал, играл, то окидывая легкую прядь назад, то опускаю ее на лицо, щекоча бледную щеку. Теплый и гладкий камень приятно дарил свое тепло, согревая ноги. Тонкий шелковый халат, темно-коричневый, расшитый огромными белыми, почти цвета слоновый кости лилиями, облегал тело; легкий край его приподнимался, обнажая нежную, почти детскую кожу бедра. Изящные пальцы снова завели непослушную прядь волос за ухо, темные глаза смотрели на небо, в котором тонули последние искры дня, давая возможность синим сумеркам заиграть во всю. Жар от источника, поднимавшийся густым и плотным паром, давал воздуху неприятную тяжесть и влажность, от которой казалось, что все тело погружено в горячую воду. Ноги опустились на мокрый и теплый дощатый пол, босые ступни шлепали по дереву, отбрасывая на него тень фигуры. Одной рукой придерживая ослабевший пояс струящегося и дающего прохладу халата, другой открыть дверь и войти в прохладную раздевалку, в корзинах которой неаккуратно лежат чьи-то вещи. Однако халат и так уже надет, остальному тут делать нечего. Итачи шел по длинному полутемному коридору, едва освещенному приглушенным светом бра, тянущихся вдоль всей стены. Лучшая гостиница на источниках, в которых соблюдены традиции сельского быта. Везде царит приятный запах дерева, травяных чаев, пыли; запах прошлого, чего-то далекого и неизведанного; запах, вызывающий неоткуда взявшийся уют. Это вызывает болезненную ностальгию и успокаивает, давая возможность забыть обо всем на этом свете. Звук шагов Итачи притих, когда его рука легла на ручку двери, которая на удивление оказалась открытой. Но ведь она была заперта, не так ли? Так, и ключ до сих пор лежит в кармане. Горничная? Дверь бесшумно поддалась напору руки, разливая потоками свет из комнаты в полутемный коридор. У распахнутого настежь огромного окна, занавески на котором медленно шевелились, когда ветер задевал их своим теплым потоком, стоял спиной к входу Саске, устремив свой взгляд в небо, как казалось Итачи. Тот практически на ощупь закрыл за собой дверь, ощущая, как невзначай вздрогнул его палец, украшенный серебряным кольцом с огромным рубином. Мускулы на долю секунды застыли, сердце остановилось и с силой ударило в груди, вызывая покалывание в кончиках пальцев. Но нет. На лице все то же обыденное спокойствие. Саске не повернулся, не двинулся, не шелохнулся. Он стоял, поставив свою обнаженную ногу, с колена которой съехал край темного шелкового халата, расшитого белыми лилиями, на низкий, почти до самого пола, широкий подоконник. Большое окно, раскрытое на всю, открывало вид на восток, где уже во всю разгоралась всеобъемлющая ночь, устремляя свои краски на землю и сюда, в комнату. Мягкие синие тени приятно играли с обстановкой, топя все предметы в своей бездонной глубине. Итачи, тихо шурша халатом, скрестил руки на груди. Он все так же спокойно и равнодушно смотрел вперед, словно знал, чувствовал, что этот момент когда-нибудь настанет. Внутри что-то сжималось и билось, но внешне не было ни единого признака того, как на самом деле был взволнован Итачи; как будто тяжелый груз упал с его груди, когда он снова почувствовал рядом родное тепло. Тепло, что всегда согревало его, что теперь, увы, будет греть кого-то другого. Главное, что бы этот луч жил, а не замерзал в самом себе. - Давно не виделись, Саске. Голос вышел нарочито мягким и спокойным, словно плавно текущая вода, огибающая все пороги; тихий, приглушенный, такой нежный и мягкий, как тот шелк, сидящий на теле. Однако плечи Саске едва заметно вздрогнули, когда он резко обернулся, сдвигая брови. Его рука механически подбрасывала пачку сигарет, крутила ее и вертела ей, как последним оружием для уравновешенного состояния. Вдох. Спокойно, ничего страшного не случилось. Люди встречаются, расходятся, снова встречаются. Закономерность, порядок вещей, закон природы, и тем более в глубине души братья знали, что это просто неизбежно. Увы. Или наоборот, ура? - А, это ты. Саске мотнул головой, словно пытаясь что-то из нее вытряхнуть. - Здравствуй. Итачи, как ни в чем не бывало, медленно, без напряжения, грациозно подошел к окну, присаживаясь на его широкий подоконник, как будто только что, буквально полчаса назад видел брата; спокойный и всегда уравновешенный, Итачи внимательно смотрел на небо, окутывающееся темной дымкой. И спиной облокотился на тонкую оконную раму, прикрывая свои глаза. Снова порыв теплого ветра. Он поднял в воздух только-только осевшую серую пыль, кружа ею в остывавшем воздухе. Прядь волос Саске слегка шевельнулась, подхваченная потоком. - Что ты тут делаешь? - Взял запасной ключ на регистрации. А так, - Саске присел рядом, доставая сигарету, - не хотел заходить, но не мог пройти мимо. - Ясно, - Итачи открыл глаза, натыкаясь на пытливый и холодный взгляд темных зрачков, которые тот час же скользнули в сторону, едва столкнулись со старшим братом. - Глупо, конечно, после такого времени появляться, но мне это было необходимо, как бы я ни не хотел тебя больше видеть, - зажигалка щелкнула, в наступающих сумерках, которые становились с каждой секундой все гуще, и осветила едва покрытое налетом южного загара лицо Саске. Он опускал свой взгляд в окно, стараясь игнорировать тщательный и внимательный натиск Итачи. - Глупо или не глупо, но что случилось, то случилось. Что ты хотел? - Посмотреть, стал ты нормальным человеком или нет. Убедиться лично, а не через кого-то, - Саске перевел свой взгляд на Итачи, выпуская изо рта маленькое облачко дыма. Рука автоматически стряхнула пепел, который подхватил новый порыв ветра. - Орочимару-сама говорил, что наша с тобой встреча неизбежна, но я не думал, что она настолько близка, - голос Итачи тек медленно и плавно, отрешенно и как всегда немного устало. Глаза его все такие же глубокие, печальные и внимательные, пронизывающие насквозь своего собеседника. Саске понимал, что не мог уже оторвать взгляда от этих темных зрачков напротив, но между тем и не пытался. - Значит, он тебе говорил… не важно, в любом случае, - Саске пожал плечами, откидывая сигарету в траву, перед этим затушив ее о подоконник, на котором осталось неровное желтое пятнышко. - Посмотрел? Убедился? Иди, Саске, тебе тут больше нечего делать. Тот в недоумении застыл на секунду. - То есть как? - Тебе мне нечего сказать. Зачем тут зря сидеть? Я рад тебя видеть, ты вырос, я теперь спокоен за твою жизнь, доволен тобой и даже горжусь. Отец бы тоже гордился. Но сидеть так друг напротив друга и молчать - бессмысленно. Прости, Саске, в другой раз. Саске в неподдельном изумлении оглядывал брата с ног до головы, впитывал каждую черточку его лица, пронизывал взглядом насквозь его глубокие и бездонные глаза. И не понимал, как можно быть таким спокойным после всего того, что произошло. Сидеть и разговаривать, будто они виделись только вчера. Это странно, но как будто и правильно. И это злило Саске. Злило спокойствие брата, его нежный голос. Издевается или правда? Но если так, то разве можно быть таким спокойным после того, как его чуть ли не убил человек, сидящий напротив как ни в чем не бывало? Это безумие. Даже для Итачи. - Итачи, ты еще ходишь в то место? - Пять лет как не хожу. - Тогда какого черта ты ведешь себя так, словно под кайфом? – голос взлетел на ноту выше. Итачи изогнул бровь. - Что не так? - Что? Ты спрашиваешь, что? Ты издеваешься? Ты помнишь, что я сделал с тобой, или я настолько тебя избил, что отшиб память? Итачи неотрывно смотрел в глаза напротив. Но молчал. Лишь уголки губ дернулись. - Отвечай мне, - прошипел Саске. Он сам не понял, как вошел в состояние истерики. Его просто колотила злость и ненависть к Итачи из-за его спокойствия и уравновешенности. А тот все молчал, так же своими бездонными темными глазами смотря на младшего брата, нарочито игнорируя его едва ли не крик. - Отвечай! Тишина. Только шум травы под натиском ветра. Запах полевых цветов и горячих источников. Сумерки, окутывающие поля и деревни, лежащие близ гостиницы. Небо потемнело, затянулось синей дымкой, белый круг луны призрачно пылал в небе, как будто затянутый полупрозрачной белой тканью. С каждой секундой темнело все сильнее, все быстрее, окончательно разбивая ушедший за горизонт день. Стрекот сверчков, прятавшихся в дневной жаре, усилился. Они надрывались, громко выводя свои трели. Даже ночью природа наполнялась невесомым шумом, легким и прохладным, как охлаждающая землю ночь. Утром на изумрудную траву опустится роса, играя своими кристальными каплями в лучах восходящего солнца. Итачи любил рассветы. Очень любил их, яркие, гордые и холодно-прекрасные, несущие надежду на лучшее и веру во что-то хорошее. Когда Итачи встречал рассвет, он всегда думал о том, что сегодня, быть может, будет прекрасный день, где будет все спокойно, счастливо и тихо, как в сказочном сне. Надеялся на спокойный мир, но каждый закат показывал, что надежды не оправдывали себя. Солнце садилось, свершив очередной круг, а все оставалось на своих местах, если не делалось хуже. Но Итачи все равно любил рассветы, все равно любил встречать новый день. А сейчас сумерки поглощали его и фигуру младшего брата, накрывая их бликом ночного покрывала. Тени легли на их лица, одежды, мягкими складками струящиеся по телам. Черные волосы приобрели темный бархатный оттенок, поддаваясь иллюзиям сумерек. А Итачи молчал, все так же безотрывно смотря в глаза напротив. Саске не мог понять, понимает его брат или нет, но, во всяком случае, силой он больше не хотел ничего выжимать. - Итачи, - голос Саске притих, утрачивая прежний резкий тон. И сразу стал серьезным и глубоким, в нем чувствовались нотки усталости. – Признайся, что ты ненавидишь меня, презираешь за то, что я сделал. Признайся, что тоже хочешь врезать мне, что терпеть меня больше не можешь. Признайся и отпусти меня наконец, перестань мучить. Хватит, Итачи. Мне уже не смешно. - Этого я и боялся. Так и знал, - обреченно вздохнул Итачи, подгибая ноги под себя. – Я получил по заслугам, не находишь ли? Тебя задевает то, что я опять не сержусь? А мне не за что тебя прощать, ты поступил правильно, как должен был поступить настоящий сын своих родителей. Так должен был поступить мой брат, - Итачи с нажимом сказал последнее слово, - и так сделал. Я доволен тобой. Ничего, ты не так сильно меня отделал, скоро после твоего ухода я очнулся и даже сам смог вызвать скорую. И потом… - Нет, нет, нет и еще раз нет! Как ты можешь так спокойно реагировать! Давай, ударь меня, избей, но, - Саске потянулся, схватив Итачи за воротник халата, - не мучай меня. Отпусти, дай нормально жить. Что ты сделал со мной? Что ты сделал? В кого ты меня превратил? Надо было убить тебя, такая дрянь, как ты, не должна существовать. Лучше бы ты умер, тогда бы я так не мучился. Я не хочу вспоминать о тебе, но, блять, не могу! – Саске отпустил Итачи, ударяя кулаком по подоконнику. – Не могу не вспоминать! Я сойду с ума, я убью тебя своими руками, ты слышишь? - Так убей, избавь заодно и меня от этого ужаса. Я всегда хотел, чтобы ты вырос независимым человеком, стойким и сильным. Я, быть может, и не радовал тебя общим времяпрепровождением, но этим мне хотелось сделать так, чтобы бы стал сильным сам по себе, не цепляясь за меня, отца, мать. И что в итоге? Прости, я сделал тебя зависимым и слабым. Прости, - Итачи отвернулся в окно, хмуря брови. – Иди, и забудь обо мне. Воспоминания, память, мое лицо или что там еще у тебя – заглуши это чем-то другим. Тем более, ты сам говорил, что теперь у меня нет брата. Будь последовательным, это поможет тебе в жизни. Саске схватился за широкий и мягкий рукав Итачи, наклоняясь к нему. Глаза в глаза. Родные, близкие, знакомые. Теплые. Что такое этот дом, куда ехал Саске? Это его брат. Он всегда поймет, поможет, поругает, научит и простит. Он не держит обид, он не кричит и всегда успокаивает. С ним – как за каменной стеной, уютно и гармонично. Он – главное проклятье Саске, объект его ненависти и, увы, теплых чувств. Так всегда было, есть и будет до конца этих времен. - Всегда ненавидел тебя, всю жизнь, - шепот почти у самых губ. Итачи напрягся, но не оттолкнул Саске, ничего не отвечая на его слова. - Каждой клеточкой тела тебя ненавижу. С самого детства, когда ты отнимал у меня все. Когда ты приобрел власть надо мной. Ты не должен быть счастлив, ты должен быть вечно один, тебе и так всегда было хорошо, почему ты всегда меня обкрадывал, не давал отцовского тепла, нормальной жизни? Почему ты заставлял меня гнаться за тобой, не давая жить, остановиться и оглянуться вокруг? Итачи, скажи, зачем? Я ненавижу тебя, ты всегда ломал мою жизнь, крутил ей, как хотел. Делал меня зависимым от себя, ведь ты сам это сотворил, своими руками. Хотел или нет, но это так, и этого теперь не изменить, вот, что я понял, копаясь в себе. Ты должен умереть, только тогда я найду упокоение. Ты не должен был существовать на этом свете, ты – зло, съедающее мою жизнь. Ненавижу, ненавижу, ненавижу, - пальцы обхватили бледную шею Итачи, но тот даже не вздрогнул. Лишь спокойно вздохнул, вглядываясь в глаза напротив. – Ты – мой крест, никого так сильно не ненавидел, как тебя. За твое спокойствие, за твою улыбку, за твои глаза, за твое тело, твои мысли, привычки, голос, лицо, волосы, запах. Я все ненавижу в тебе, все проклинаю. Ты не должен жить, понимаешь? Такой как ты не должен был рождаться. Как и я. Я так же не должен был существовать на этом свете. Одно из двух: либо ты, либо я. Вместе мы не можем делить этот мир. Ты можешь сказать, что я тебя любил, но ненависть и любовь, не одно ли и тоже? Для меня - да, одно и тоже. Для меня любить – это ненавидеть и наоборот. Ты мой брат, ты еще помнишь это? – Саске как безумец, запустил пальцы в волосы брата, сминая их в своей руке. - Помню, Саске. Саске прижался губами к острому подбородку брата. - Почему ты не отпустишь меня? Неужели потому что я не хочу отпускать тебя? - Саске целовал его губы, глаза, щеки, ощущая, как в ответ его ласково обнимают, и хотелось расплакаться, разрыдаться как ребенку, повиснуть на родной шее, и целовать, целовать, целовать. - Итачи, - Саске прижался вплотную, с наслаждением вдыхая знакомый запах кожи, проводя по бедру Итачи кончиками пальцев, целуя его запястье, ловко перехватывая его. - Я буду продолжать жить в нашем городе, но видеть я тебя больше не хочу, понял? Не будем искать друг друга, ни я тебя, ни ты меня. Да, я правильно говорю, Итачи? – Саске одной рукой развязал его халат, обнажая белую грудь, под который трепыхалось сердце. - Правильно. Итачи спокойно отвечал на трепетную ласку, такую неожиданную для Саске и его состояния, в котором он находился. Но Итачи понимал его метания все эти годы, знал и о своих мозолях на душе, поэтому только молчал и слушал, пока брат говорил, а теперь послушно разводил в стороны колени, теребя пальцами жесткие пряди волос. Саске ни капли не изменился, как и Итачи. Возраст перестал быть помехой еще давным-давно, к чему сейчас вообще думать о времени? Оно остановилось еще шесть лет назад, замерло, застыло на губах братьев, и больше никогда не будет двигаться для них. У них свое время, свои правила в игре жизни, которую перешагнули оба. Правильно или нет, что вообще они оба делали – было понятно только им. Все вокруг распалось в прах, ничего не стоящий. - Ты спрашивал, почему я тебя всегда прощаю, помнишь? – Саске целовал бледную грудь, прижимая Итачи к себе. – Я сейчас понял, почему. Потому что ты меня прощал. Всегда. Руки переплелись, тела забились в горячке. Прошлое, будущее, настоящее – все переплелось в клубок, который сжигал изнутри, ненавидишь ты или любишь. Не важно, теперь все потеряло смысл, каждая посторонняя секунда жизни. Итачи так и не понял, есть Бог или нет. Правда или выдумка, которую люди изобрели как иллюзию последней соломинки, на которую надо опереться, чтобы не упасть. Молится, верить тому, чего нет? Просить, как сумасшедший, что-то у пустоты, у воздуха? Или же и правда есть нечто выше людей, что не подвластно их разуму, сознанию, что можно познать только на высшем этапе, после смерти? Итачи не знал, но он в итоге отрекся от Дзясина. Орочимару помог, да и сам он жаждал сбежать из смертного круга с равным треугольником. Существовал один Бог, который имел власть, который был выше, чем сам Итачи. Существовал дьявол, который искушал, который портил жизнь, то подслащая ее, то наоборот, подпорчивая. И это нечто не удостаивалось звания самого Бога, но все же, было приближено по своему вилянию к нему, по способности полностью перевернуть жизнь. О, будь ты проклят, Учиха Саске. Саске целовал, целовал, целовал едва ли не захлебываясь, бледную кожу, обнажившуюся когда шелковый халат брата, шурша прохладными складками, полностью соскользнул с его худых плеч. Саске обхватывал их руками, властно сминал, что-то бормоча про себя и тихо посмеиваясь. Ловил каждое ласковое движение Итачи, снова восхищался и проклинал его узкие бедра, грацию, аристократичность черт лица. Любил и ненавидел, превозносил и опускал, ласкал и оставлял жестокие красные отметины, прижимаясь ближе, пока не застыл, опустив голову на грудь брату. И только сейчас он почувствовал ласковые и успокаивающие объятия брата; почувствовал, как его охватывает умиротворение и спокойствие при звуке каждого удара сердца рядом. Саске не понимал, как можно любить этого человека, как можно снова доверять ему, предавая память о родителях, но рядом с Итачи все теряло значение. Веский довод, чтобы ненавидеть его. Убить, но будет ли жизнь потом? Нет. И Саске понимал это, и от этого еще больше ненавидел, как и преклонялся, как и восхищался, как и презирал. И его, и себя. Рука Итачи мягко потянулась к поясу халата Саске, развязывая его неаккуратный бант, который скользил между пальцев как прохладная вода. Саске вздрогнул, когда на его плечи легло веяние ночного холодка, но тут же почувствовал, как его руки накрывают горячие ладони брата, окутывая теплом и защитой. Ощутил легкое прикосновение его губ к вискам и тут же отскочил, окончательно сбрасывая с себя тонкий халат. Челка упала на лицо, отбрасывая на него синюю тень, а руки отпустили волосы и край шелковой ткани брата. - Нет, - голос звучал резко и решительно, не терпя возражений, твердо, - я поклялся, что больше не буду с тобой спать. И этого не будет. - Я тоже обещал себе этого не говорить, но не могу не назвать тебя глупым младшим братом, - Итачи, полностью обнаженный, коснулся плеч Саске, крепко, по-братски сжимая их. – Ты прав, иди. Саске хмыкнул, запахивая халат и подхватывая пачку сигарет. Слез с подоконника и как вкопанный остановился у разобранного футона, отбрасывая на него свою прямую тень. Чуть смятое одеяло призрачно белело в сумерках, прошуршав, когда на него ногой наступил Саске. Прохладная ткань коснулась его разгоряченной и влажной кожи, даря приятное ощущение прикосновения к хлопковому пододеяльнику. Где-то за спиной ветер шумел в траве, играя ею и клоня к земле острые изумрудные концы, которые утром прогнутся под тяжестью кристальной росы, такой прохладной и прозрачной; сверчки заливались своим стрекотом, не давая ночной тишине вступить в свои полные права, разрывая тишину, наполняя ее звуками живой природы. Саске внезапно, словно под действием непонятной ему силы, скинул с плеч халат, давая полную возможность синим сумеркам охладить его разгоряченное тело. Робкая прохлада нерешительно окутывали его плечи, заставляя стаю мурашек бежать по спине, напрягая каждый мускул. Темные глаза закрылись, не бессильно, как у сдавшегося человека, а решительно, как перед началом битвы. Для Саске это было финальной точкой его старой жизни. Отсчет новой начнется завтра. Без брата, без человека, прожившего всю жизнь рядом, бывшего центром существования, в качестве бесконечного стимула, стремления стать лучше и лучше, бежать к цели, а зачем? Саске так этого и не понял. Все похвалы отца, успехи Итачи, его знания – кому сейчас это нужно, кому поможет? А потом, в конце, уйдет в никуда? Саске слепо шагал вперед, вперед, вперед, перешагивал через препятствия, а в итоге стоит тут, не зная, что сказать, что сделать, как жить, куда смотреть, что и кому говорить. Куда идти, ради кого зарабатывать на хлеб? Заводить семью Саске не хотел, его брат тоже. Что за замкнутый круг, обрывок какой-то цепи, и когда это все только произошло? Когда перед носом выросла стена, которую теперь даже не обойдешь, как бы ни был долог и труден путь? Проклятье или благодать? Сила или слабость? Ненависть или что-то другое? - Итачи… Голос прозвучал бессильно, но так же холодно, растягивая каждый слог, наслаждаясь его звучанием. Саске не звал своего брата, он просто получал удовольствие от звука родного слова, ставшего проклятой меткой в его жизни. Когда на плечи легли горячие ладони Итачи, Саске не стал их сбрасывать, сопротивляться. Не возмущался, когда его уложили на футон, крепко прижимая к себе. Саске только закрыл глаза, цепляясь в шелковые волосы брата, что-то тихо говорившего на ухо. Итачи гладил черты родного лица, прекрасно понимая, что Саске пока не хватает сил уйти. Но взойдет солнце, и он снова встанет, оправит крылья и улетит, как свободная и легкая птица; выскользнет из рук, и его брат не будет держать Саске в клетке, сам горя желанием насладиться, наконец, разорванной в клочья связью. Так должно быть в итоге. Двум братьям не быть вместе, этого не может позволить жестокая природа, жестокое общество, да и сами они. Так будет лучше для всех: и для Итачи, и для Саске. Они робко и невинно касались друг друга, проводили пальцами по складкам горячей кожи, дышали друг другу в приоткрытые влажные губы, касались холодных щек. Шуршали одеялом, прижимались и замирали на секунду, заглядывая друг другу в глаза. Безмолвно смотрели друг на друга, чувствовали, как сердца замирали, наслаждались своим запретным возбуждением, прикосновением друг к другу, когда можно почувствовать своей грудью чужие удары рядом. Вздыхали друг другу в губы, едва касаясь их. Ненависть, боль, обреченность, сила, уверенность, ласка, восхищение – вот, что выражали эти два взгляда темных, бездонных, как глубокий колодец, глаз. Замирали – и снова начинали трепетную успокаивающую ласку, словно прощаясь друг с другом. Как в затухающем костре рассыпаются искры, вспыхнув ярче всего в последний раз, они так же танцевали в тишине и стрекоте сверчков свой последний танец, наполненный осторожностью, легкостью прощания и горечью. И – Боги! никто даже не касался до запретных мест. Никакого разврата и физического желания. Те уже отплясали свое. Просто рассыпаться в прах, разлетаться на куски, ожидая рассвета. Наивные. Все, абсолютно все правильно, каждое слово, каждый поступок, кроме одной ошибки, наполняющий сердца отчаянием: в эту ночь нельзя было оставаться вместе, ни в коем случае. Саске всегда говорил, что идет по самому легкому пути, но он даже не подозревал, сколько кругов он наворачивает, пока бредет, упрямый и стойкий, по запутанному лабиринту. И казалось, вот он, свет в конце тоннеля, Итачи отпустил, выслушал, ничего не осталось, все вывернули друг перед другом, но… Саске даже не понял того, как зашел в еще один тупик, заведя с собой брата. Тупик, из которого выход один: либо остаться, либо снова шагать одному, замыкаясь в себе. Что такое свобода для Итачи? Наслаждение тем, что запретно. Что такое свобода для Саске? Его полное право поступать так, как ему захочется, без указаний старших. И он выбрал последнее: самому влачить все на себе. Гордо и упрямо, из принципа отрицая рядом нахождение своего брата. Трудно, но так надо. Обоим. *** Тихий квартал в восточной части города, заросший высокими деревьями, кидающими свои тени на дома и дороги, спасая от летней жары. Горячий день, когда ветер застывает в верхушках крон, не в силах двинуть тяжелый воздух, повисший над головами городских жителей. Тяжелый запах пыли и бензина, запах большого города, но зато на этой окраине тихо, здесь живут пожилые люди и работящие семьи. Тонкое облачко сигаретного дыма, поднимающегося вверх и растворяющегося под потолком. Саске облокотился на узкий белый подоконник, чувствуя, как солнце припекает спину, своими лучами пробиваясь сквозь густую зелень деревьев. Рука снова стряхивает серый пепел на пол, совершенно не заботясь о чистоте. Квартира новая и необставленная, только стены уже оклеены дешевыми обоями. Саске мрачно рассматривал их. Гадость. Самый ужасный цвет на планете – розовый. Пепел снова упал на линолеум, собираясь небольшой серой кучкой. Ужасный запах краски и нового пола заставлял Саске морщиться и искать успокоение в открытом окне и пачке сигарет, которая стремительно кончалась. Осталась буквально пара штук, вряд ли хватит на день, что говорить про завтра. Интересно, в этом захолустье есть магазин? Заводить машину совершенно не хотелось, а куда-то ехать – тем более. Но Саске не жаловался на то, в какую дыру он попал жить. Ему было плевать, лишь бы не докучали соседи и любопытные глаза. Взгляд скептически прошелся по комнате. Маленькая, светлая и обклеенная в ужасном вкусе. Еще раз стряхнуть пепел с сигары. Все переделывать. Все. Саске отвернулся в окно, подставляя лицо под тень раскидистого дерева, растущего близ квартиры. Его разлапистые ветви упирались в окошко маленькой кухни, словно давили, пытались выбить стекло. Но в целом Саске нравилась его маленькая квартирка. Уютная, компактная, расположена там, где никто не будет доставать, где не будут ходить по ночам пьяницы, переругиваясь меду собой на всю улицу. Будет тишина и покой, как любил Итачи. Ему бы здесь понравилось, это точно. Саске хмыкнул, кидая сигарету вниз со второго этажа. Та упала в густую траву, теряясь в зеленом сочном цвете. Саске не переживал по поводу того, что оставил брата еще мирно спящим, без тепла на бледной, покрытой розовыми пятнами груди, где сегодня утром проснулся Саске. Он был благодарен Итачи за то, что тот не посмел переступать границы дозволенного, оставляя ласки за границами секса. Он всегда знал, что лучше для Саске, всегда тонко чувствовал, что надо сказать, где лучше промолчать, о чем стоит забыть, и младший брат перенял во многом эту манеру еще с детства. Саске, засунув руки в карманы, прошел до противоположной стены. Подцепил ногтем краешек обоев и дернул его. Те с треском большим куском отделились от стены, обнажая серый бетон. Славно. Меньше мороки. Кто только поклеил сюда этот ужасный розовый цвет? Переделывать. Интересно, каково будет удивление Итачи, когда он проснется и увидит записку со словами: «До встречи»? Хотя разве он удивится? Скорее просто улыбнется, тихо усмехаясь про себя, и снова назовет Саске маленьким глупым братом. Что лучше для них обоих – Саске понял только утром, когда накидывал в лучах теплого рассвета за плечи, покрытые парой розовых пятен, тонкий шелковый халат, расшитый белыми лилиями. Люди живут в иллюзиях, почему бы и им, братьям, не пожить в иллюзии расставания? «До встречи», это же не «прощай», верно? В кармане пикнул телефон. Саске, отвлекаясь от стены с разодранными обоями, медленно, словно неохотно полез в карман, вытаскивая мобильный. «От кого: Наруто. Хватит спать, я жду тебя в кафе. Давай, ленивая задница, подтягивайся, те байо! Конец сообщения». Господи. Наруто всегда был идиотом, им и остался. Жаль, что от наркомании лечат, а от этого, увы, лекарств нет. А ты, Итачи, жди того дня, когда снова коснешься любимого человека, ведь ты этого хочешь, верно? Саске усмехнулся, вновь доставая сигарету. Курить и еще раз курить. Кто-то что-то говорил про рак легких? Нет, Саске в это не верил. Снова писк. «От кого: Наруто. Я больше с тобой не общаюсь. Конец сообщения». И тут же следом еще одно. Да, не надо было присылать Наруто по почте новый номер. «От кого: Наруто. Я убью тебя, засранец! Приходи давай! Конец сообщения». Саске вынул ключи, звякнув ими в пустой комнате, которая отразила эхом каждый шорох движений. Память о родителях не предана, глупо так думать. Отец сам пошел на это, мать – она все поймет, всегда понимала, и Саске ей до сих пор благодарен за это. И всю жизнь будет ее вспоминать, до самой смерти. Поэтому пускай все будет так, как должно быть, да, Итачи? Хлопок двери, и квартира осталась в полной тишине, продолжая дальше слушать одинокий шелест листьев дерева под окном. Эпилог. Заходящее солнце бросало свои яркие блики на кухню, где во всю кипел и свистел чайник, шипя и надрываясь от распиравшего его давления. В глубине квартиры звонко залаяла собака. Она, подбежав к кричащему чайнику и гавкнув, побежала обратно в комнату, поводя своим длинным носом. Комната, другая. Нашла. Весело и преданно махая хвостом, собака поднялась на задние лапы, передними становясь на грудь Саске, который старательно выбирал чай в гостиной, совершенно не обращая внимания на гремящий чайник. Животное лаяло и подталкивало холодным носом Саске под его локоть, словно пыталось обратить внимание на себя. В конце концов, он, любовно потрепав собаку по голове, закрыл шкаф, направляясь на кухню. Собака бежала рядом, махая хвостом и радуясь тому, что хозяин все-таки проявил свое внимания к преданному питомцу. - Не шуми, - Саске, выключив чайник, погладил собаку по носу и снова вернулся к своим делам, доставая чашки, гремящие на всю кухню. Солнце окрашивало небо в пурпурные цвета, оранжевые краски, горя на западе. Ветку дерева Саске все же спилил год назад, открывая себе вид на чистое летними днями небо. Жизнь шла своим чередом, спокойно, и Саске оставался ею доволен. Он работал там, где хотел, иногда выбирался с Наруто из дома, но больше любил проводить вечера у себя, углубляясь в чтение книг или просто смотря телевизор, расслабляясь от надоедливых студентов. Неужели и он таким был? Саске только усмехался про себя. Таким – нет. Он никогда не доставлял проблем учителям, а эти малолетки – просто как черти, вышедшие из ада. Саске уважали как мастера своего дела, иногда обращались за частной помощью, и боялись за один его холодный и гордый взгляд, за тон голоса, который сразу ставил всех на место. Саске умел преподать себя, никогда не терял достоинства, но, тем не менее, уставал от студентов. Дома его ждали холод и одиночество, поэтому пришлось взять себе щенка колли, которая спустя два года выросла в красавицу. У Саске было все, что он хотел: своя квартира, свой быт, никем не нарушенный; работа, признание, которое невероятно льстило; положение в обществе, даже кое-какие связи. Были друг, собака. Саске не изменился, но жизнью своей он был доволен. Очень доволен. Особенно в те моменты, когда… Звонок в дверь, прерывающий мысли Саске. Собака встрепенулась и побежала в прихожую, громко лая. Шумная, но Саске любил ее. Сейчас она, принюхиваясь в щель под дверью, притихла, принявшись сильнее махать хвостом. Саске, обойдя ее, усмехнулся, открывая замок. - Кто-то знакомый? Дверь открылась, и собака налетела на вошедшего человека, принявшись лаять и махать хвостом. Ушки поднялись вверх, холодный нос уткнулся в шею гостя, который с улыбкой мягко отталкивал собаку. Саске, недовольно взяв ее за ошейник, оттащил прочь. - Не к тебе пришли. Собака послушно поджала уши, но хвост все так же еле заметно мотался из стороны в сторону. *** Саске не любил закаты. Он не видел в них ничего романтичного и прекрасного. Просто красивый пейзаж, который он видел уже двадцать семь лет своей жизни. Солнце встает, заходит – в этом для Саске не было ничего удивительного. Обычный ход времени и только. Да, закат прекрасен, но рассвет лучше. Слово «рассвет» для Саске означало бодрость, силу, надежду, стойкость. Всегда прекрасный и холодный, как сам он. Сейчас кружка чая остывала в его руках, сладости перед ним оставались нетронутыми самим Саске. Однако он, мельком поглядывая в глаза напротив, усмехался, наблюдая за тем, как Итачи не только сам ест дорогое данго, но и кормит им собаку, которая стоит на задних лапах, положив передние на колени друга своего хозяина. Саске не любил смотреть на закаты, он считал это пустой тратой времени. А наблюдать за тем, как небо пылает всеми своими переливами и красками в глазах его брата – да, Саске готов был просидеть так всю свою жизнь. Итачи смотрел в окно, аккуратно отпивая маленькими глоточками чай с чабрецом, свой любимый, и овладевая очередной порцией данго, улыбаясь собаке, которая облизывалась. Две сластены в жизни Учихи Саске. Они виделись с братом. Редко, пару раз в месяц, но встречались. Ходили в гости, иногда звонили друг другу, чтобы рассказать важные новости. Саске не мог прожить без этого, даже Наруто не мог заменить ему брата. А Итачи украдкой улыбался Саске, под столом, то и дело, задевая его ногу. Его тоже устраивала эта жизнь. Он жил один, в спокойствии и тишине, как всегда хотел. Они встречались, расходились, пили чай, просто молчали, смотрели фильмы, разговаривали, занимались любовью. Они делали все, что хотели, без ограничений, без обид и правил, не стесняясь иногда своей развратности и откровенности жаркого шепота в главные моменты. Те Саске и Итачи умерли, остались в той гостинице на горячих источниках, на широком подоконнике, обнаженные и шепчущие друг другу колкие слова. Чувства остались прежние, но реакции и действия – другие. Каждый жил сам по себе, своей жизнью, переплетая ее с чужой только несколько раз в месяц. И Саске был доволен таким раскладом; он смотрел, как тонет оранжевое сияние неба в темных глазах брата; как неровный диск солнца заходит в его зрачках, озаряя их невероятным блеском, как сияние хрусталя. Саске резко подался вперед, разливая чашу своего чая. Но он даже не обратил на это внимание. Только обхватил лицо Итачи и поцеловал его, с наслаждением ощущая ответ брата. Ощущая, как его руки бережно перебирают пряди волос Саске, притягивая его ближе, еще ближе, неправильно ближе. Так и надо. И никак иначе. А солнце продолжало заходить, погружая летний день в синие сумерки. Мягкие тени, словно растушеванные умелым художником, ложились на дороги, на людей, идущих домой. Дети кричали, играя в салки и ниндзя, везде царила жизнь, затихающая, но все же идущая своим ходом великая жизнь. Маленький магазинчик, где Саске покупал сигареты, так же закрылся. Продавец вышел и, достав телефон, пошел на остановку, наслаждаясь теплом заходящего за горизонт солнца. Время шло, бежало для всех, кроме единственных двух людей, для которых оно остановилось навсегда на их губах; утонуло в паре темных глубоких глаз.