Эстетика агонии

Гарри лежал на правом боку, прижав руки к груди, будто все ещё хотел защититься от беспрерывно сыплющихся на него ударов, и тяжело дышал, как после долгого бега. В голове, которая была покрыта слоем запекшейся крови, не было ни одной мысли, и Гарри впервые за летние каникулы был этому рад - ему казалось, приди в голову хоть какой-нибудь яркий образ, хоть какой-нибудь жалкий обрывок мысли, и она разлетится на куски. Он перевернулся на спину и едва не вскрикнул от обрушившейся на него волны боли. Помимо синяков и кровоподтеков, которые покрывали нескладное подростковое тело, оказалось, что перепачканные в крови волосы прилипли к подушке и теперь неприятно оттягивали кожу - кажется, во время экзекуции его огрели чем-то по затылку. Но Гарри, превозмогая боль, все же накинул на себя тонкое, драное одеяло, которое вряд ли смогло бы кого-либо согреть. В отведенной ему маленькой комнатушке, где все еще хранились старые поломанные игрушки Дадли, было ужасно холодно, несмотря на духоту на улице. Но Гарри чувствовал, что задыхается. Хотя, возможно, причина была в неправильно сросшихся и теперь заново переломанных ребрах. Поняв, что заснуть или хотя бы задремать у него не получится, мальчик стал бездумно обводить глазами тесное помещение, иногда натыкаясь на свои вещи, которые были практически не заметны за грудами яркого игрушечного хлама. Порой Гарри казалось, что Дурсли специально, а не из-за прихоти их свиноподобного сыночка, не выбрасывают эти вещи, заставляя его, Гарри, каждый раз заходя в, казалось бы, его комнату, место, где он по идее должен был чувствовать себя комфортно и в безопасности, ощущать собственную ненужность, ведь подарков ему, сколько он себя помнил, никто никогда не дарил. А если и дарились некоторыми особо жалостливыми учительницами, то тут же отбирались Дадли и его компанией. Но когда он поступил в Хогвартс, его жизнь круто изменилась – у него появились друзья, которые были с ним в трудную минуту, всегда готовые помочь и поддержать, а также присылали ему подарки, которые были надежно спрятаны под полом. Но родственники упорно не желали признавать их существование, поэтому не пустили его на Чемпионат Мира по квиддичу. Он до сих пор чувствовал тот неприятный осадок, который остался после того, как он стал свидетелем разговора тети Петуньи с семейством Уизли, явно чувствующих себя не комфортно под ее пристальным взглядом. Дяди Вернона тогда дома не было. А когда он вернулся, то Гарри сильно избили и закинули на ночь в чулан, как беспомощного слепого котенка. Гарри уже успел пожалеть о том, что не рассказал Дурслям о Сириусе Блэке сразу. А теперь вряд ли ему кто-то поверит, ведь попросить его приехать и доказать его слова беглый, хоть и невиновный, преступник не сможет. Сириус… От мыслей о крестном в груди неожиданно потеплело, и мальчик перевел взгляд на стол, где лежали два распечатанных письма от него, в которых он напоминал, что Гарри может обратиться к нему, если потребуется, и бодро рассказывал о совершенно обыденных вещах. О чем-то более значимом или о своем месте нахождения он не писал, так как боялся, что письма перехватят. Кстати говоря, оба письма принесли большие тропические птицы, и в воображении Гарри тут же возникли пальмы и белый песчаный пляж. Мальчик не сразу заметил, что улыбается своим фантазиям. Сейчас ему казалось, что он полностью счастлив. - Мальчишка, спускайся сюда и помоги мне с ужином! Живо! – визгливый голос тети Петуньи с первого этажа ощутимо ударил по барабанным перепонкам. Он почувствовал, что улыбка соскользнула с его лица, что она подтаяла, оплыла и отвалилась, словно воск фантастической свечи, которая горела слишком долго и, догорев, упала и погасла. Мрак. Темнота. Нет, он не счастлив. Он не счастлив! Он сказал это самому себе. Он признал это. Он носил своё счастье как маску, заставляя поверить в то, что у него все хорошо, своих друзей и самого себя, но эта женщина отняла её одним лишь окликом и унесла с собой на кухню, где она затерялась среди начищенных до блеска сковородок и кастрюль, и уже нельзя постучаться к ней в дверь и попросить, чтобы она вернула ему маску обратно. Гарри с трудом поднялся на ноги – боль заметно поутихла, но теперь руки и ноги болезненно ныли - и побрел к выходу из комнаты, едва не упав, споткнувшись о чемодан. Проходя мимо стены с висевшим на ней зеркалом, он остановился и долго не решался посмотреть на самого себя. Однако шум на кухне и неестественно громкие причитания тети Петуньи о нерадивом и ленивом племяннике заставили его поднять глаза и через мгновение в ужасе отпрянуть от гладкой зеркальной поверхности – он не узнавал в сгорбленной фигуре, ровно как и в лице, самого себя. Это было нечто со взлохмаченными, перепачканными в крови черными волосами, с огромным багрово-желтым синяком на пол лица, с рассеченной бровью и потемневшими и расфокусированными от боли зелеными глазами, скрытыми за треснутыми очками в круглой оправе. Дежавю. Это почти так же страшно, как в детстве. Хотя можно было бы и привыкнуть за тринадцать-то лет. Гарри непроизвольно мотает головой, чем вызывает пульсирующую боль в висках и приступ тошноты. Эти мысли кажутся ему неправильными, чужеродными, как будто кто-то извне впихивал их в его голову. И вдруг этот дикий, животный страх исчезает также быстро, как и появляется, и Гарри старается опереться на стену и как можно скорее выйти вон из этой комнаты, но перед самым выходом останавливается, чтобы поправить очки и непроизвольно косится на свое отражение в зеркале. Конечно, потом он посмеется над этим умозаключением и спишет все на мигрень. Но сейчас ему кажется, что зеркальный он повторил его движения на мгновенье позже.