Эстетика агонии

Гарри медленно спускался вниз, стараясь не упасть, запнувшись о лестничный коврик или запутавшись в штанинах слишком больших и от того спадающих с него брюк. Он неловко переставлял ноги и пытался вспомнить, те ли это брюки, которые он носил в Хогвартсе или они были отданы ему совсем недавно – Дадли порвал эти брюки в очередной драке, однако родителям сказал, что полез на дерево спасать забравшуюся туда кошку миссис Фигг, и родители, тронутые до глубины души его героизмом и мыслью о том, как высоко поднялся их рейтинг в глазах соседей, милостиво отдали пришедшую в негодность одежду племяннику. Стоит заметить, что Дадли достаточно прибавил в весе за последний год, и школьная медсестра, вызвав явное неодобрение со стороны Дурслей – они-то не видели в этом проблемы – вынудила кузена сесть на жесткую диету. Но тетя Петунья, после примерно двухчасовой истерики и словесных проклятий в сторону некомпетентных медработников, заявила подрагивающим, но тем не менее весьма убедительным, голосом, что вся семья садится на диету, чтобы поддержать ее бедненького сыночка. Гарри тогда всерьез забеспокоился о ее психическом здоровье, ведь дядя Вернон, явно не ожидавший такого поворота событий, весьма недвусмысленно сжимал руки в кулаки и был готов разразиться гневной тирадой, казалось, от малейшего раздражения. Но сейчас Гарри волновало другое – брюки спадают из-за повышенного аппетита кузена или он действительно похудел на столько, что штаны, которые он свободно носил в школе, сейчас не держатся даже на затянутом на последнюю дырку ремне. Незаметно для себя Гарри уже преодолел кажущийся непреодолимым препятствием лестничный пролет и теперь проделывал путь из коридора на кухню, то и дело задевая боками косяки, из-за приглушенного света бра. При каждом ощутимом ударе с прокушенных губ срывалось глухое шипение, такое сдавленное и тихое, что мальчик сам его едва различал. И каждый раз следом за ним слышался тихий смешок. Он будто эхом отдавался со всех сторон, отражался от стен, едва щекотал мочку уха, как будто мимолетным дуновением дыхания,и казался ужасно реальным и осязаемым, но тем не менее источника было не разобрать. Гарри замер на секунду и глубоко вздохнул. Возможно ему это только показалось, но реагировать он точно не собирался. Разбираться в реальности этого странного звука – тем более. Сейчас у него проблемы поважнее. Гарри вцепился в ручку двери, ведущую на кухню, и попытался унять бешеное сердцебиение – все-таки эта слуховая галлюцинация его напугала, а он с детства уяснил одно простое правило. Страх плохо сочетается с болью. Гарри медлил. Он всей своей душой желал оттянуть неизбежное, но приближающийся цокот каблуков тети Петуньи по натертому до блеска паркету явно не оставлял ему выбора. Перед ним резко распахнулась дверь. - О, ты уже здесь, - все яростное негодование Петуньи резко улетучивается стоит ей только взглянуть на лицо племянника, и оно сменяется крайней брезгливостью. Но все же Гарри успевает заметить едва уловимое беспокойство, плещущееся на дне ее голубых глаз. Она поспешно отступает в сторону, давая возможность мальчику пройти на кухню, и молча указывает на стол, где в керамической посудине стоят овощи и ждут очистки, а сама удаляется вглубь гостиной и начинает поправлять диванные подушки уже заученными движениями, чтобы успокоится и привести свои мысли в порядок. Гарри бездумно следует ее приказу – сейчас он напоминает себе старую, тысячи раз разобранную и собранную вновь марионетку, которая не имеет собственной воли и послушно извивается в руках кукловода. Ему кажется, что скажи ему кто-нибудь сбросится с небоскрёба, и он бы не раздумывая сделал это. Нож привычно ложится в ладонь, и Гарри кажется, что в отражении холодной стали он видит себя, уставшего, взвинченного, но совершенно здорового – без всех этих синяков, ушибов и кровоподтеков. Но мозг все еще способный на рациональные выводы твердит о том, что, даже с его удивительной способности к регенерации, лицо, да и все тело в общем, не могло исцелится за столь короткие сроки. Ведь он пробыл в своей комнате всего несколько часов. Так ведь? Из раздумий его неожиданно выбивает резкая музыка из какого-то дурацкого ситкома, идущего по телевизору, и заставляет выронить нож. Гарри против воли покосился в сторону звука, а затем резко нырнул под стол, поспешно шаря рукой по паркету в попытке найти нож, – буквально в нескольких метрах от него на диване с полупустой тарелкой начос сидит дядя Вернон и безразлично пролистывает каналы. Кажется, что все внутренности свернулись в тугой узел, а из-за плотного комка в горле он сейчас задохнется, и Гарри не понимает в чем причина такой реакции на человека, с которым он живет под одной крышей уже тринадцать лет, которого он досконально изучил и мог вычислить его ответные действия на определенный поступок, не понимает, что именно он испытывает сейчас. Хотя в глубине души, в самых темных ее уголках, которые плотно закрыты ото всех, притаилась крамольная мысль, что это не страх от того, что его сейчас снова изобьют, и даже не волнение, а скорее… Предвкушение? Возможно, Снейп был прав называя его высокомерным, жадным до славы и внимания сопляком, потому что Гарри сейчас больше всего хочется, чтобы его окликнул грубый дядин голос. И, возможно, профессор также был прав, говоря, что он, Гарри, имеет патологическую склонность к необдуманным и идиотским поступкам, потому что мальчик больше не хочет казаться незаметным, и, когда холодное лезвие оказывается в ладони, Гарри с силой сжимает его и даже не пытается сдержать резкий, надрывный вскрик, который, возможно из-за длительного молчания, выходит ужасно искаженным и неестественным, как будто его вытягивали из горла клещами. Не успев осознать, что он только что практически согласился с ненавистным профессором, Гарри поднимается на ноги, медленно проводит кончиком языка вдоль раны, вызывая острое жжение, будто хочет не залечить порез и остановить кровь, а разворотить его ещё больше, и продолжает свою работу, краем глаза стараясь заметить реакцию родственников, но приходит в замешательство, когда видит, что практически ничего не изменилось. Только тетя Петунья, до этого более-менее непринужденная, теперь стала более напряженной. Ему кажется, что родственники сейчас играют с ним в более взрослый вариант детской игры: если я не смотрю прямо на вас, значит, вас нет и вы не видите никаких моих действий, просто не можете их видеть, потому что я не вижу вас. Смех в ушах становится издевательским и теперь меняет тональность, темп и тембр с такой скоростью, что складывается впечатление, что вокруг него собралась целая толпа. Гарри помнит те фильмы ужасов, которые Дадли смотрел тайком от родителей по ночам на минимальной громкости и с плотно закрытыми дверьми, но чуткий, годами натренированный слух и бессонные, из-за кошмаров, ночи давали ему возможность четко разбирать слова и смех. Так смеялись душевнобольные. И от этого становилось жутко. Гарри махнул головой, стараясь избавится от наваждения. Он понимает, что все происходящее сейчас нереально, что это всего лишь злая шутка его воображения, распаленного полным отсутствием общения. Ведь с Дурслями конструктивного или хотя бы адекватного разговора не получится, а писать школьным друзьям у мальчика не было никакого желания – все чаще и чаще во время их встреч или даже просто болтовни о всяких мелочах Гарри чувствует себя лишним в их альянсе. Но что-то упорно оплетает его тело и сознание веревками, заставляя их кровить, и плотно связывает, делая единым целым. Что-то упорно удерживает его рядом с ними, какая-то нелепая детская привязанность, некая щенячья преданность. Когда Гермиона рассказывает о семейных чаепитиях у камина, о совместных семейных путешествиях по миру, Гарри всеми силами старается изобразить на лице заинтересованность, шутит, комментирует. Когда Рон в своей странной восхищенно-возмущенной манере, сдобренной яркой жестикуляцией, сообщает о новой выдумке Фреда и Джорджа, Гарри, не обращая внимания на сетования подруги и угрозы рассказать все профессору МакГонагалл, заливается безудержным смехом, и кажется, что останавливает только недостаток воздуха в легких. Ведь это до безумия просто – смеяться, когда не смешно. Просто – заставить горло хрипеть от ненастоящего веселья, просто – хохотать до разноцветных точек перед глазами, просто – порвать рот улыбкой до ушей. Внезапно, то ли от безрадостных воспоминаний, нахлынувших на него, то ли ещё по какой-то причине, тело Гарри застывает, словно каменное изваяние, но все мышцы под кожей сокращаются, как в агонии, будто все тело свело судорогой. Он всем своим существом чувствует нахлынувшую на него волну ненависти. Она ворочается внутри него, жмется ближе к сердцу, ластится, как довольный котенок, но стоит только попытаться вытравить эту лицемерную дрянь, как она сразу же щетинится и вцепляется в сознание острыми клыками-когтями. Ему кажется, что сейчас, как в давно забытом сне, он упадет навзничь на сухую жухлую траву, перестав контролировать свое тело; что кожа кусками начнет отслаиваться с его тела, падая с мерзким хлюпающим звуком в уже успевшую невесть откуда натечь вязкую массу, а перед глазами появится красная пелена. Но ничего такого не происходит, слышится только звон разбитой посуды и сдавленный ох тети Петуньи. И Гарри отстраненно гадает сама ли она что-то задела, или это был очередной спонтанный выброс магии, вызванный жгучей ненавистью. - Не волнуйся, Петти, с каждым случается, - дядин голос, обращенный к женщине, полон нежности, и это кажется таким диким, особенно сейчас. И Гарри поневоле вскидывает голову, заставляя шейные позвонки резко хрустнуть, и, сощурившись, – эти очки ему никогда не подходили, и толку от них было мало, даже странно, что он приносил победу команде в матчах по квиддичу – жадно вглядывается в лицо дяди, старается зафиксировать в памяти это выражение лица. Это не приносит никакого удовлетворения, так как Гарри знает, что на него так никто не посмотрит, но это позволяет заглушит это странное чувство разочарования от того, что виноват не он. Гарри не может это контролировать, с каждым днем оно распухает и гнездится ещё глубже – в самом тёмном уголке души. И скребётся, скребётся как кошка, которой интересно поиграть. - Эй, мальчишка, иди сюда и приберись! Да поживее, мы ведь не зря тебя кормим, должен же быть от тебя хоть какой-то толк! – нежности в голосе как небывало, приказ отдается с презрением и злобой. Дядя Вернон не любит ждать, не любит, когда ему не подчиняются, просто ненавидит. А Гарри ненавидит свое сломанное запястье, которое болит даже по прошествии стольких лет, а особенно сильно сводит его с ума во время полетов, когда все мышцы напряжены, а руки до хруста в костях сжимают древко метлы. Но мальчик с упорством самоубийцы исправно посещает каждую тренировку, приходя раньше всех и уходя одним из последних. Эта одержимость полетами выводит из себя Гермиону, которая готова лезть на стену от безысходности, когда друг получает очередной Тролль. Это странное помешательство временами беспокоит и самого Гарри. Он не может разобраться в причинах, найти хоть малейший мотив, но отдаленно понимает, что это не фанатичное стремление быть похожим на отца, что это просто въелось в подсознание, стало привычкой, как, например, ежедневная чистка зубов. А непрекращающиеся боли – это что-то сродни больному зубу: щека распухла так, что слова едва можно разобрать, а сам зуб доводит до белого каленья пульсирующей болью, но что-то внутри будто подстегивает тебя, заставляя раз за разом растравливать ранку кончиком языка, расшатывать, теребить. Гарри невесело усмехнулся, наклоняясь к дверце тумбочки, чтобы выудить оттуда совок и щетку для ковров. Он уже давно привык к этой дикой тяге к самоанализу, потому что он с самого детства уяснил, что можно избежать работы по дому, если подвести родственников к той зыбкой грани, когда они злы из-за его ненормальности, но не настолько, чтобы делать внушение с помощью подручных средств, а просто запирают объект раздражения в чулане, как заправляют за ухо выбившуюся из строгой прически прядь. Чем Гарри безбожно и пользовался. Но в жизни никогда не бывает так легко и просто. Потому что постоянно находясь в темноте рано или поздно перестаешь выискивать и бояться монстров под кроватью. Потому что находишь их в себе, в своем зеркальном отражении. - Мы прерываем показ телешоу в связи со срочными новостями! Сегодня был найден труп молодой девушки, пропавшей два дня назад. Просьба соблюдать меры предосторожности и не выпускать своих детей из дома. В связи с подозрениями, что это дело рук сбежавшего год назад опасного маньяка Сириуса Блэка, введен комендантский час, - вещал диктор с экрана телевизора, на котором мелькали фото изувеченного тела. Тетя Петунья вскрикнула и побежала к телефону, едва не споткнувшись о Гарри, который уже собирал осколки, чтобы позвонить матери Пирса и спросить, все ли в порядке с Дадликом, который задержался в гостях. - А что я говорил, таким как он дорога одна - на виселицу! Не место таким как он среди нормальных людей! - пробасил дядя Вернон, стукнув кулаком по подлокотнику дивана с такой силой, что раздался жалобный скрип проседающего дерева. И Гарри бы сейчас возмутиться, или, на худой конец, попытаться запугать своих родственников, но он этого не делает, потому что единственное, что его сейчас заботит - это мелькающие кадры на экране. Его преследует странное чувство, что он видел эту девушку раньше, просто особого внимания не обратил, а образ ее впечатался в сознание, что клещами не втянешь. - Мальчишка! - визгливый крик тети заставляет вздрогнуть и театрально схватиться за сердце, закатив при этом глаза. Кажется, он начинает приходить в норму. - Иди наконец умойся! Не могу на тебя смотреть! - она смотрит на него с высоты своего роста, что добавляет еще больше презрения в ее взгляд. Гарри просто поднимает руки к груди ладонями вверх, как бы говоря " Не извольте беспокоиться. Все сделаю в лучшем виде. " Говорить что-нибудь вслух у него нет ни сил, ни желания. Гарри идет в ванную, отмечая, что сегодня обстановка в доме спокойная. Можно даже сказать умиротворенная. Слишком спокойная и умиротворённая. Гарри не может удержаться и начинает оглядываться вокруг, не имея ни малейшего понятия, что же всё-таки хочет найти. Да и хочет ли? Он отчётливо понимает, что как минимум – глупо ждать, и надеяться наткнуться на подтверждение теории касательно тех странных звуков. Или просто подтверждение хоть чего-нибудь. А как максимум – понимать, что ему не хватает тревожного ощущения – ощущения, когда балансируешь на грани. Неверное движение, лишний взгляд, секунда промедления – и можно оказаться в западне. Сладостное предвкушение опасности. Но с чего бы оно вдруг? Помедлив, Гарри все же заходит в ванную и плотно прикрывает за собой дверь, стараясь, однако, издавать как можно меньше шума. Его не покидает стойкое ощущение чьего-то присутствия, чего-то злого, мерзкого и совсем недружелюбного. - А вот это уже забавно… - отстраненно шепчет Гарри, почти полностью припадая к гладкой поверхности резного зеркала ванной комнаты. Сейчас самое время испугаться и выбежать из этой чертовой комнаты с криками, но его восприятие реальности на данный момент настолько притупилось, что его не пугает даже его собственное отражение. Ведь в нем он не видит ничего. Ничего, что он видел еще пол часа назад в зеркале своей комнаты. Гарри тянет руку, чтобы коснуться затылка и проверить его на предмет повреждений, ведь он отчетливо помнит кровь, заливающую подушку и намертво приклеивающую голову к ней. - Да какого... - тянет Гарри, когда подносит пальцы к глазам и видит вовсе не кровь, а какую-то странную прозрачно-желтоватую субстанцию, по консистенции напоминающую жидкие гвозди. Ни секунды не мешкая, Гарри начинает стягивать с себя рубашку, но она тоже отходит от тела плохо - все его тело перемазано эти странным нечто. Справившись таки с предметом одежды, Гарри смотрит на себя в зеркало. Светло-лиловые, а местами уже пожелтевшие, следы, рваными пятнами пролегают по светлой, даже болезненно бледной, коже. Протянув руку, Гарри осторожно касается кончиками пальцев одного из них и чуть надавливает, закусив губу в ожидании острой боли. Но ничего нет – синяки столь слабы, что уже начали потихоньку рассасываться. Сколько он себя помнил - их он ставил часто – тело вечно покрывалось россыпью синих отметин под стать узорчатому полотну. Но взамен природа преподнесла щедрый подарок в искупление - возможность быстро избавляться от этих цветастых памяток боли и ошибок. И все это великолепие покрыто этим веществом, будто пленкой. Слышится звук отъезжающей машины - вероятно Дурсли поехали забирать своего ненаглядного сыночка. И Гарри тоже, поспешно накинув рубашку на плечи, выбегает из дома на улицу. Потому что, как ему кажется, там сейчас гораздо безопаснее, чем в доме. Там нет зеркал.