Come to me

Мужчина пришел ко мне спустя три дня, после нашего поцелуя, когда я уже перестал надеяться и начал думать, что меня развели, как лоха, и тихо ненавидеть радужно племя, опять. Хотя сам являюсь не менее радужным, даже если мои предпочтения ограничиваются одним конкретным индивидом. За окном стояла глубокая ночь, когда я почувствовал мягкое прикосновение к своему плечу, а потом услышал: — Макс, проснись, пора... Я нехотя открыл глаза и увидел Георгия. Он был на удивление спокоен, а меня наоборот пробрал мандраж, ведь я уже давно перестал надеяться, что он придет, и уверовал, что был обманут. — Я уже начал думать, что вы не придете, — тихо сказал я, сонно вглядываясь в лицо психиатра, — И даже поверил в то, что вы меня просто развели, как школьника... — Прости, мне нужно было уладить кое-какие дела, а они требовали времени, — сказал он, осторожно касаясь моего лица рукой, она была холодна, пахла дождем и ночной свежестью. Я кивнул, принимая такой ответ. Он улыбнулся, а затем всучил мне в руки пакет. — Что там? — не удержался я от вопроса, потому что не решался заглянуть внутрь полиэтиленового изделия. — Одежда. Или может я зря старался, и ты вполне согласен идти в больничной робе? Если так, то шансы сбежать, без привлечения внимания очень малы... А теперь, когда твое любопытство удовлетворено, переодевайся. Я не стал тянуть время, поднялся с кровати, вытряхнул приготовленные Георгием шмотки на постель и стал переодеваться. Стесняться мне в принципе было нечего, кроме не естественной худобы из-за препаратов, поэтому просить мужчину удалиться за дверь я не стал, да он бы и не ушел мне кажется, слишком жаден был его взгляд. Когда я переоделся, он открыл дверь и вышел в коридор и поманил меня за собой. Дойдя до проема, не уверенно замер и спросил: — Вы уверены? Кругом же камеры... Георгий ухмыльнулся, подошел ко мне, взял за руку и вытянул в коридор. — Нас же увидят, — продолжал я, пока мужчина тянул меня в сторону лестницы, — И поймают! — Нет, — хитро сказал Шерш, блестя глазами. — Как это? — Я подкупил охранника, ну и рассказал трогательную историю, он так растрогался, что обещал не включать камеры полчаса. — Мне аж любопытно, что вы ему такого сказали, что мужик аж от щедрот души, решил выключить камеры, что в общем-то не положено по уставу, так как мало ли, что может случится?.. — Ну во-первых, мне пришлось пообещать ему, что ничего не произойдет, во-вторых, сказать, что я просто безумно влюблен в одного из своих пациентов и он отвечает мне взаимностью, ну а в-третьих, конечно отсыпать на лапу этому сочувствующему человеку, в обмен, на выключенные камеры, потому что не хочу засветиться, ведь связи между пациентами и лечащими врачами не поощряются. Он согласился не сразу, поэтому пришлось добавить еще десять процентов уже к заплаченной сумме, тогда Арсенич просиял и сказал, что сделает все в лучшем виде. Я смотрел на Георгия вылупив глаза от удивления. — Вы же знаете, что подставили мужика? Психиатр кивнул. — И так же знаете, что его уволят? Мужчина снова кивнул, при это не переставая улыбаться. — И вас совсем не мучает совесть? — наконец произнес я, когда мы оказались у ворот лечебницы. — С какой радости? За такие деньги, которые я ему дал, он мне должен был не только камеры выключить, а еще вызвать такси прямо к воротам и застелить пол в палате лепестками роз. — По-моему это уже слишком! — произнес я, когда мы добрались до машины. — Что слишком? — полюбопытствовал мужчина, открывая дверцу авто со стороны пассажира и продолжая улыбаться. — Ну, лепестки роз... Я сел на переднее сидение и Георгий захлопнул дверцу, а затем обойдя машину сел на место водителя, вставил ключ в зажигание и машина мягко заурчала. — Не так уж и слишком, — произнес психиатр, выруливая на дорогу и одновременно смотря в зеркало заднего вида, — Я действительно, думал претворить этот романтично-банальный жест в жизнь, но затем подумал о душевном состоянии санитаров, когда они не обнаружат тебя в палате и передумал. — Вы же шутите? — не сдерживая смех, спросил я. — Только отчасти, — улыбнулся он, повернувшись ко мне. В его улыбке было столько искренности, а в глазах печали, что это наконец отрезвило и напомнило, что Георгий влюблен в меня. Дальше мы ехали в тишине, под монотонные разговоры радиоведущих о политике и обстановке в стране в целом. Я смотрел в окно за которым друг друга сменяли пейзажи и думал, что получив свободу, не чувствую себя таким счастливым, как ожидал. Может, это потому что я не до конца расплатился? Или просто слишком устал? А радость непременно наступит, но завтра? До дома Георгия мы ехали около часа, сначала по шоссе, потом по главной дороге города, а затем и по узким улочкам спального района. Я смотрел на все это и понимал, что не вижу здесь ни одного знакомого здания, улицы, дороги или названия... Город был чужим. Это точно был не мой город! Все становится любопытнее и любопытнее... Интересно, как же далеко меня закинул Егор? — Извините, но вы не могли бы сказать название этого города? — Конечно, Нижний Кратовск. — Однако... Далековато меня забросило, — протянул я, и мысленно добавил, — «Это же десять часов до моего города, с условием, что я буду гнать во всю мощь... Егор, какая ж ты продуманная сволочь! Так далеко меня бы точно никто не стал искать, спасибо падла!» — Макс, что-то не так? — спросил Георгий, видя мое помрачневшее лицо. — Нет, все нормально. Просто думаю, на что только не пойдут люди лишь бы не обнаружили их грешки... — Довольно странный выбор темы для размышлений, особенно, когда теперь ты свободен, — сказал мужчина, аккуратно паркуя машину около высотного дома. — Возможно, — согласился я, — Вы здесь живете? — Да. Вот и весь разговор. Затем мы вышли из машины и направились к подъезду, открыв его, оказались в просторном холле, где нас встретил консьерж, который лаконично поздоровался с Георгием и с брезгливостью просканировал меня, видимо на наличие проблем. Впрочем, мне пофиг. Хотя такое поведение, немного настораживает. Когда мы оказались в лифте, Георгий притянул меня к себе и обнял, так крепко, что у меня чуть не затрещали кости, а потом заговорил склонив голову к моему уху, опаляя его горячим дыханием: — Прости, но я больше не могу держать себя в руках... Макс, ты просто не можешь себе представить, как мне хотелось до тебя до тронуться, пока мы ехали, а те три дня, пока я все подготавливал вообще стали для меня пыткой... Так хотелось тебя увидеть, коснуться... Я еще никого так не любил и не хотел... К сожалению, я вполне отчетливо представлял, что он чувствует, ведь я сам испытывал точно такие же чувства и желания по отношению к брату, поэтому я не уверенно обнял Георгия в ответ, отчетливо ощущая, как его контроль над собой трещит по швам. Думаю, если бы брат мне только позволил прикоснуться к себе, так как хочется, я бы и часа не продержался, что уж говорить о трех сутках. Я видел в мужчине себя и потому позволял делать то, что он хочет. Лифт выпустил нас на седьмом этаже, тихо звякнув. Георгий подошел к двери своей квартиры и спешно открыл ее, сначала он пропустил меня внутрь, а потом зашел сам, в коридоре автоматически зажегся свет, так мне показалось. Я спокойно снял с себя куртку и повесил на крючок, а затем скинул кроссовки, которые были мне велики на пару размеров, когда я закончил с этими манипуляциями, мужчина отправил меня на кухню, сказав, что подойдет через пару минут. За то время, что его не было, я обшарил холодильник на наличие еды и всего сопутствующего в таких ситуациях, затем сгрузил находки на стол и сварганил себе пару отменных бутербродов, жрать хотелось неописуемо. В общем, Георгий застал меня за поеданием его припасов, причем я делал это стоя нагнувшись над столом, чтобы крошками не сыпать на пол. — Ты, что настолько голодный? — почти с умилением спросил психиатр. — Угу, со вчерашнего дня ничего не ел! Да и позавчера тоже не особо на еду налегал, и вот... — Почему? — Я же говорил, что думал, что вы меня кинули, а сейчас когда успокоился, понял, что просто неимоверно хочу жрать, так, что прошу прощения за ваш ограбленный холодильник, — помахав надкусанным бутером, сказал я и откусил от него еще большой кусман. — Что ж ты так-то ешь, давай хоть чайник поставлю? — Нет, не надо, я уже все, а воды я и так попить могу, — проговорил, засовывая последний кусочек в рот. — Ладно, — кивнул мужчина, — Если что-то понадобиться, я в комнате... — А вы не?.. — Я «не»! Я не буду заставлять тебя силой, приходи ко мне в комнату, когда будешь готов, — психиатр понял меня с полуслова и устыдил. Ведь я действительно думал, что как только мы окажемся у него дома, он возьмет то, что ему причитается. — Навряд ли я буду к этому готов, хоть когда-нибудь, — тихо произнес я, — Поэтому, — еще тише, — не могли бы вы начать первым? Боже, мне еще никогда не было так стыдно, за произнесенные мной слова. — Хорошо. Мужчина подошел ко мне, взял за руку и повел за собой. Я чувствовал, как его пальцы подрагивают от нетерпения, и эта дрожь передавалась мне. Когда мы оказались в комнате, Георгий развернулся ко мне, поднял мою руку и поцеловал, смотря прямо мне в глаза, в его взгляде было столько неукротимого огня и желания, что это напрягало. Он поочередно поцеловал каждый мой палец не разрывая зрительного контакта, а затем его губы коснулись центра моей ладони нежно, но настойчиво. Именно в тот момент я почувствовал, как внутри меня что-то вспыхнуло, Георгий тоже это заметил, поэтому следующее, что он сделал, это впился в мои губы таким страстным, горячечным поцелуем, что их начало саднить. Мужчина целовал меня ненасытно, жадно, словно пытался поглотить, меня, мою душу, чтобы оставить в себе и запечатать. Его руки настойчиво скользнули под рубашку, огладили бока, пальцы коснулись ребер осторожно их считая, потом переместились на поясницу и надавили, притискивая к разгоряченному телу Георгия. Я чувствовал его возбужденный член своим бедром, и ловил себя на мысли, что мне не противно, хотя должно быть. Мне было так жаль, что он меня любит. Любит так страстно и безысходно, что тело само собой отвечает. Я обнял его одной рукой за талию, а другой забрался в его безупречную укладку, разрушая ее, кажется это входит у меня в привычку, и сам попытался перехватить инициативу, но не особо удачно. Сегодня вел он. Разорвав поцелуй, он стянул с меня рубашку, а потом скинул свою. У Георгия оказалась на удивление стройное и подтянутое тело, с хорошо выделяющимися мышцами, чего под строгим костюмом было не видно. Я скользнул взглядом с его тела обратно на лицо, и замер, потому что в его глазах было столько боли, что мне казалось, что физически ее чувствую. А потом он подошел и коснулся губами моей шеи, сначала нежно, а потом колко оставляя багряные метки. Мне было больно и одновременно сладко от его ласк, я ощущал, как внизу живота оседает сладкая истома из-за которой подкашиваются ноги, а моя плоть стремительно наливается кровью причиняя дискомфорт и желание избавиться от напряжения. Я осторожно коснулся его живота своей рукой, мягко погладил, чувствуя, как мышцы под ней сокращаются, а потом царапнул короткими ногтями, Георгий резко выдохнул и сказал: — Не делай так, или я сделаю тебе больно... Я не испугался его угрозы, но перестал, потому что нашел себе более интересное занятие, если точнее, то взялся за ремень брюк мужчины и расстегнул его, вытаскивая, потом настала очередь пуговицы и молнии, когда и сними было покончено я взялся за резинку трусов и тут моя рука была перехвачена. — Не торопись... Шепот коснулся моих губ и я резко подался вперед, целуя Георгия. Потом мы повалились на кровать, благо она стояла рядом и никто из нас не пострадал, кроме кровати, которая несчастно скрипнула и затихла. Я сам избавился от остатков одежды, потому что мне терло во всех самых интересных местах, и помог избавиться мужчине, за что был вознагражден неторопливой, но умелой дрочкой и страстными поцелуями, которые кажется покрыли все мое тело. Его рука на моем члене то ускорялась, то замедлялась, и этот контраст сводил меня с ума, заставляя просить. Когда мне казалось, что еще пара движений по возбужденному до крайней степени стволу и я кончу, психиатр сделал мне облом, то есть убрал руку с члена, тогда я потянулся к нему сам, за что получил по руке: — Макс, я хочу чтобы ты кончил, но только с моей помощью, поэтому не трогай себя, пожалуйста... — Ладно, — хрипло выдохнул я, хотя мне безумно хотелось кончить, так хотелось, что пальцы на ногах судорожно поджимались. Георгий поднялся с кровати, подошел к столу, открыл верхний ящик, достал презервативы и смазку, затем вернулся и забрался на постель, нежно касаясь моих бедер. — Ты готов? — Нет, но я уже дал свое согласие. — Я постараюсь причинить тебе как можно меньше боли... — Я знаю. Он выдавил довольно приличное количество смазки на пальцы, тщательно их смазал, и только потом приставил к моему входу, осторожно поглаживая анус, но не проникая в него. «Охренеть! Я вот-вот пересплю с мужчиной, и это не мой брат... Ну и где справедливость?» — подумал я, и именно в этот момент внутрь меня проник первый палец, осторожно раздвигая стенки. Было странно, не приятно, но не больно. Георгий осторожно растягивал меня, одновременно отвлекая ласками. Когда в анус проник второй палец стало больно, но терпимо, мужчина задвигал пальцами совершая возвратно-поступательные движения, так, как если бы внутри меня был настоящий член. Когда добавился третий палец, я послал все, в том числе и Георгия, который оценил мой матерный запас, но посоветовал не зажиматься, а то будет больнее. Пришлось послушаться. Когда мужчине показалось, что мой анус достаточно растянут и смазан, он уложил меня на бок, натянул презерватив, смазав его сверху, затем лег сзади, приставляя свой внушительный член к моему входу и осторожно начал проникать. Стенки ануса были явно не предназначены для таких экспериментов, поэтому было больно, если не сказать кошмарно. Но я стойко терпел, хотя хотелось все бросить и выпрыгнуть в окно. Потому что, то, как меня распирало изнутри не прибавляло желания еще хоть когда-нибудь испытать гейский секс на себе, особенно в роли принимающей стороны. Впрочем, долго и рефлексивно размышлять о боли и прочих радостях первого пассивного секса мне не дал Георгий, войдя на всю длину. Он сначала замер, давая мне привыкнуть, а потом начал двигаться сразу же задавая темп. Мой член опал окончательно. Но Георгий не был бы Георгием, если бы не заметил, что мой член поник. Его рука тут же переместилась на ствол и начала скользить по нему, а сам он подстроился в такт этим движениям, буквально заставляя меня снова возбуждаться. Сначала у мужчины ничего не получалось, а потом он поменял угол проникновения и попал, по простате. Это было странно, вот только я страдал от нестерпимой боли, а вот уже тело наливается сладостной истомой, член кровью, а в низу живота словно взрывается сверхновая и вот мне снова хочется поцелуев и безотчетного понимания, что я любим. И я его получаю, в ласках, поцелуях, багровых метках на теле и сексе, который выбивает из меня дух. Я отчетливо помню, как потянулся за поцелуем, сам, желая губ мужчины, который все равно потом останется один, но с ним же останется и то, что никому бы не досталось, если бы не стечение обстоятельств. За все в этой жизни нужно платить, и как ни странно, я рад, что плата досталась тому, кто может ее по достоинству оценить. Я целовал его, целовал страстно, целовал до крови, потому что та, душевная боль, что останется с ним, ни что по сравнению с физической болью, уж мне ли это не знать. С помощью этой страсти и потаканию плоти, мы уничтожали друг друга: он тем, что дразнил себя возлюбленным, который никогда не будет его, я же, предчувствуя расплату за предательство своей любви. Когда Георгий был уже на пике, он вышел из меня, перевернул мое туловище на спину, закинул мои ноги себе на плечи и снова вошел. Я знаю зачем он это сделал, он хочет видеть мое лицо, когда я кончу, и хочет, чтобы я видел его, потому что он у меня первый. Первый, мать его, и нелюбимый. Он вбивался в меня медленно, рассматривал с жадностью запоминая каждую деталь, при этом лаская мой член рукой, а я, как дурак отвечал на ласку и сам дарил ее в лихорадочных болезненных поцелуях. Это не могло продолжаться долго. Это моральное насилие друг над другом! Оно и не продолжилось, еще пара движений и мы кончили, и нет не одновременно, а то было бы совсем печально. Он вышел из меня и лег рядом. Нам было отвратительно, но в ванную никто первым пойти не решился. Морально убитые, мы все еще искали общества друг друга.