Come to me

Сидеть на кухне среди двух молчаливых собеседников, которые буравили друг друга взглядом, в окружении напряженной тишины, не то чтобы неловко, скорее не удобно, как будто попал между молотом и наковальней. А развеять затянувшееся молчание у меня никак не получалось, потому что я не знал с чего начать, чтобы сразу не припечатать младшего брата эпической фразой: «Твой лучший друг, с которым ты дружишь с самого детства, с кем делил радости и печали, удачи и не удачи, с кем у вас не один секрет, в общем, — маньяк. Кстати, он еще и киднеппингом занимается, но это так, довесок». Сказать я этого не мог, поэтому молчал закусив щеку, и обдумывал, возведя очи-горе к потолку, как бы помягче сообщить братишке, что сволочи порой скрываются, там где меньше всего этого ждешь. Тяжело вздохнув, опустил взгляд в чашку, что грела мои руки, а потом поставил ее на стол и посмотрел на Георгия, который как раз перестал в этот момент бороться взглядами с Никитой. В его глазах читалось, что стоит мне подать знак и он сам все расскажет моему брату, даже не смотря на свою неприязнь, как к нежелательному элементу. Я почти физически ощущал ревность мужчины… Меня это коробило… Я знал, что он в меня влюблен, но стал об этом забывать, ведь с того дня он больше не показывал, что заинтересован во мне… Но одновременно я понимал, что на данный момент времени, никто лучше него не справиться с рассказом, тем более, что он являлся специалистом в психологии. Поэтому, в следующий раз, когда наши взгляды столкнулись, я устало вздохнул и кивнул, давая свое негласное согласие, на разговор. Но не смотря на мое доверие и способность мужчины находить подход к трудным клиентам, я все равно боялся, что брат не поверит его словам, хоть тысячу раз я их подтверди. Георгий начал из далека, так даже лучше. — Как мне к вам обращаться, молодой человек? — спросил мужчина у моего брата. Никита потупился и посмотрел на меня, ожидая, что я скажу за него. Но вместо этого я отвернулся от них, а потом вообще встал из-за стола, собрал посуду и пошел ее мыть. Да, я просто сбежал, за что был награжден укоризненным взглядом со стороны психиатра. — Никита, — наконец произнес мальчишка, в его голосе слышалась наглость и превосходство, словно, он разговаривал не со старшим, а со сверстником, причем, явно ниже его не только по статусу, но и по интеллекту, — Можешь звать меня так. Сказать, что я был удивлен, это ничего не сказать. Я даже выронил тряпку из рук и обернулся. Не поймите не правильно, мой брат никогда не был божьим одуванчиком и грубить он научился раньше, чем ходить, а ругаться матом и подавно, но он имел моральные рамки и уважение к старшим, и всегда обращался на «вы», ко всем людям, которые ему не знакомы, вне зависимости от возраста, даже, если это его ровесник, а тут мало того, что нагло, так еще и на «ты». Это ни в какие ворота. — Итак, Никита, с твоим братом произошло много чего не хорошего… — не остался в долгу Георгий, — Помимо того, что его похитили и удерживали в подвале, над ним издевались, избивали, кололи наркотики, морально унижали, в следствии чего отказала нервная систему и функция памяти, в каком-то смысле он превратился в овощ, а также потерял память… Я видел, как с каждым сказанным Георгием словом, Никита становился все бледнее и бледнее… Я просто не мог оставаться безучастным, подлетев к мужчине, зажал его рот рукой и зашипел: — Прекрати! Ты делаешь ему больно! Я даже забылся и обращался к нему на «ты». Георгий увернулся от моей руки и спросил, зло смотря на меня: — А ты сам, готов сделать ему больно? Готов рассказать все, как было? Готов?! Так вперед, я не держу! Что же ты молчишь? Он был зол, сильно. Я тоже закипал, но понимал, что не хочу быть причастным к причиняемой словами боли. Я трус? Да, я трус! Я скрипнул зубами, кинул в мужчину полотенце, которое до этого лежало на барной стойке, как последняя истеричка и заорал: — Да, я не хочу причинять ему боль! — махнув в сторону Никиты, который ничего не понимал, он по-моему, вообще был в шоке, — Потому что я его брат! Я люблю его, понимаешь?! И если, ты такой дохрена психиатр, давай, дерзай, расскажи, сделай больно! НО. Если у брата появиться еще одна травма, я тебя уничтожу! Я стукнул рукой по столу, так, что стоявшие на ней солонка, перечница и сахарница подскочили, жалобно звякнув. Он смотрел на меня с горечью, но больше ничего не сказал. А я повернувшись к брату, попросил прощения и выскочил из кухни, а потом и из квартиры, предварительно, надев кроссовки и схватив первую попавшуюся вещь с вешалки в коридоре. Это оказалось пальто Георгия. Просто отлично! Впрочем, какая разница в чем шляться по улице в сумерках? Я шел не разбирая дороги, кутаясь в пальто и думая, что все сложилось, как нельзя хуже. Просто отвратительно. Как же не вовремя появился мой брат, и Георгий тоже мог бы быть тактичнее. Я же рассказывал ему, что у Никиты психологическая травма и он ко всему относится слишком болезненно, почему он так поступил? Неужели из ревности? Я чертыхнулся про себя и прибавил шагу, практически переходя на бег. Я не знал сколько так бежал, может пятнадцать минут, может полчаса… Но в итоге, я оказался на пустыре, далеко позади был город, освещаемый фонарями и неоновыми вывесками, пышущий жизнью и жаром, но не здесь, здесь не было жизнь в обычных ее проявлениях. Здесь была сухая трава по пояс, здесь был ветер, звезды, ночное небо и я. Я — один. Один уставший от жизни, неурядиц, постоянного страха за себя и брата, выброшенный за борт социума, молодой человек. Что я могу делать здесь, где никого нет? Конечно кричать. И я кричал. Кричал срывая глотку. Кричал до боли. Кричал стоя на коленях, пока не сорвал голос, пока вместо крика не послышались хрипы… Только тогда я замолчал и уставился в небо бессмысленным взглядом, провожая падающую звезду. *** В квартиру Георгия я вернулся не сразу, пришлось достаточно долго поплутать, потому что слишком далеко убежал. И если бы не помощь загулявшихся допоздна подростков, не знаю, вернулся бы я вообще туда, откуда так поспешно скрылся. Но все, что не делается, все к лучшему. Когда я постучался в дверь, уже было далеко за полночь. Мне открыл не Георгий, как я ожидал, а мой брат. Он смотрел на меня так, что мне хотелось застрелиться. Сразу стало ясно, что он знает все, абсолютно все, а может даже и больше, Георгий зря времени не терял… Но мне от этого не легче. В его глазах читалась такая боль, недоверие и горечь. Я сглотнул ком образовавшийся в горле, зашел в квартиру и порывисто обнял брата, прижимая к своему телу так крепко, что кажется выдавил из него весь воздух. — Пожалуйста… — слышу срывающийся голос у своего уха, — Пожалуйста, скажи, что это не правда… Пожалуйста! Но я молчу, и тогда он начинает плакать. Цепляясь за полы пальто он сползает к ногам, утыкается в мои колени головой и плачет, плачет, плачет… И мне самому хочется сесть рядом с ним и разрыдаться, но я остаюсь стоять. Стою и смотрю впереди себя, где в трех шагах от нас стоит Георгий. На его лице холодная маска безразличия. Почему-то больно. А потом он разворачивается и уходит. Я же помогаю брату подняться, хотя это трудно, потому что ноги у него совсем не двигаются, словно отнялись, тогда я беру его на руки и несу в гостевую комнату, где сейчас обитаю сам, а брат уткнувшись мне в плечо все еще продолжает плакать. Положив его на кровать, начал гладить его по волосам, и делал это до тех пор, пока он не успокоился. Я его понимал, и за слезы не осуждал, да и вообще никогда этого не делал. Потому, что я его люблю. Потом сняв пальто и кроссовки, я лег рядом с ним и обнял, так как раньше, еще до всего этого и спросил: — Тебя искать не будут? — вышло сипло, голос после крика еще не восстановился. Брат помотал головой, а потом ответил: — Лев Николаевич уже искал, но Георгий с ним договорился, так что до завтра я могу быть здесь. — Точно? Он кивает, прижимается теснее и засыпает. Вздохнув, тру веки пальцами и думаю, что впереди еще много сложностей, а еще о том, что если Георгий не оттает, все пойдет к черту… Из груди не произвольно вырывается истерический смешок.