Come to me

Пробуждение мое было одним из самых приятных, особенно если учесть, что я больше никогда не надеялся увидеть белый свет. Никита — моя жизнь, моя душа, лежал рядом смешно посапывая. Что еще было нужно для счастья? Ну разве что один поцелуй… И разговор, который должен был пойти совсем не так. Я обнимал брата за плечи и вдыхал запах его волос, ожидая ответа. Совру, если скажу, что мне было не страшно. Страшно, да еще и как. До заполошно бьющегося сердца и трясущихся рук. Никита молчал и в этом молчании вязло время, превращаясь в кисель. Брат пошевелился, то ли пытаясь выбраться из объятий, то ли наоборот хотел поудобнее устроиться в кольце рук. Я очень надеялся, что второе. А потом он заговорил: — Я честно не знаю, что ответить… Но знаю одно, что так как я на тебя реагирую, это не правильно, не по-братски… Брат взял мои руки в свои и переплел наши пальцы. Его уши и щеки горели от смущения. — Макс, то что чувствуешь ты и что ощущаю я, это же не правильно?.. У нас одна кровь… Одна… Мы не чужие друг другу, на это не закроют глаза… Мысли Никиты путались, но я понял, что он хотел сказать. Братишка думал о будущем, о том, что нас ждет, о том, на что я давно махнул рукой, с тех пор как потерял рассудок… Когда ты на краю смерти, приоритеты как-то меняются, и мнение общества уже не заботит, а если добавить к этому мою безумную, безответственную любовь, то и вовсе становится по хрен. — Я знаю, но и чувства свои отменить не смогу, — жарко шептал Никите в затылок, а в груди было так тесно, — Если бы ты только знал, как я схожу по тебе с ума… Если бы ты только знал, что со мной творилось, пока ты не знал о моих чувствах, о моих постоянных утренних побегах, лишь бы ты на заметил, как я на тебя реагирую, о моих попытках отдалиться или хотя бы держать дистанцию, чтобы не выдать себя ни словом ни жестом… Я коснулся красного уха брата губами, а потом слегка прикусил хрящик, постепенно спускаясь поцелуями-укусами к шее. Никита хныкнул и вжался спиной мне в грудь, дрожа всем телом. Я завел его всего лишь словами, он это знал, об этом говорили его красные уши, лицо, шея и сбившееся дыхание, то и дело срывающееся на жалобное поскуливание, но не останавливал меня. — Никита, я хочу тебя, низко, грязно, до сумасшествия, — хрипел я, прижимая тело брата к своему, забираясь руками под кофту и лаская его живот кончиками пальцев, — Прямо здесь, в этой палате, где нас могут застать в любой момент… — брат вздрогнул, когда моя рука опустилась на его член поглаживая сквозь ткань джинс, но не оттолкнул, не прервал, — Моя любовь, она такая, извращенная и больная… Мне сносило крышу от близости Никиты, просто рвало ее на куски, контроль ускользал из пальцев, с каждым прикосновением моих губ к его коже. Я развернул брата к себе лицом и глядя ему в глаза сумасшедшим взглядом, который то и дело соскальзывал на его закушенные губы, сказал: — Останови! Останови меня сейчас! Потом я уже не остановлюсь! — Не хочу! — легко сказал он и сам прижался к моим губам. Я приоткрыл рот и Никита тут же углубил поцелуй, начиная ласкать мой язык своим, медленно и умело, так что внутри взрывались фейерверки от каждого движения, мягкого и страстного. Застонав в поцелуй, я обхватил братишку руками и притиснул к себе вплотную, не оставляя между нашими телами и миллиметра. Рука сама собой скользнула в его волосы, сжимая их на затылке и оттягивая назад, чтобы получить доступ к его чувствительной шее. Не прошло и секунды, как я впился в его беззащитное горло, оставляя багровую метку и прикусывая адамово яблоко. Никита выгнулся притираясь своим стояком к моему, и выпустил изо рта сводящий с ума стон. Мне хотелось закричать: «Не делай так или я тебя сломаю!» Но я не сделал этого, потому что насколько бы не поехала моя крыша, я не смогу сломать того, кого люблю, проще самому сразу умереть… Поэтому просто поцеловал его, отчаянно, словно уже потерял, а потом стянул с его гибкого тела кофту вместе с майкой, выкидывая ее куда-то за пределы кровати. — Надо дверь закрыть… — прошептал Никита, снимая с меня больничную рубашку и осторожно касаясь моей шеи сквозь бинты. — Нет, — усмехнулся я, взял его руку в свою и поцеловал, — Пусть знают, что ты мой! — Больной! — шутливо сказал брат и толкнул меня, укладываю спиной на кровать, а затем откинув одеяло снял с меня штаны, резинкой задевая стояк. Из горла вырывается стон. Член болезненно ноет, прося внимания и получает его. Никита легонько дотрагивается до головки, размазывая по ней смазку, потирает щель уретры и цепляет ногтем уздечку, а потом обхватывает ствол рукой, начиная медленно по нему скользить. От этой откровенной ласки голос сорвался на хрип, а перед глазами помутнело. Из-за этого я даже не заметил, как брат избавился от джинс, а затем оседлал мои бедра, соприкасаясь своим аккуратным розовым членом с моим немного изогнутым. Я сходил с ума, думать ни о чем не мог, кроме того, что скоро окажусь внутри Никиты, а он только улыбался, срывал с моих губ короткие поцелуи и отстранялся, чтобы я не мог его увлечь. И мне эта дразнящая игра определенного нравилась, даже очень. — Помоги мне, — наконец прошептал брат, поерзал немного на моих бедрах, а потом положил мою руку себе между ягодиц, показывая где бы ему не помешала моя помощь. — А смазка? — хрипло спросил Никиту, кусая за мочку уха. Ответ я получил весьма однозначный. Он взял мою руку и поднес к своим губам, мягко поцеловал подушечки и пропустил их в рот, все глубже и глубже, обильно смачивая слюной. Когда брату мои пальцы показались достаточно влажными, он выпустил их изо рта. Остальное я уже делал сам, отвлекая мальчишку от дискомфорта поцелуями. Растянуть его было трудно, потому что мой любимый оказался очень узким, а еще безумно горячим. Яйца болезненно ныли требуя разрядки, но я продолжал методично растягивать до одури узкий сфинктер, добавляя к одному пальцу второй, а потом и третий. — Давай уже, — нетерпеливо ерзая, произнес Никита. — Будет больно… — Знаю, но я так хочу тебя… Именно эти слова сорвали мои тормоза, заставив меня резко проникнуть в его тело, сразу и до конца, чем вызвал невольные слезы и болезненный стон. Я даже не смог дать ему привыкнуть, потому что возбуждение, которое терзало меня было невыносимо. Я сцеловывал слезы с его щек и старался двигаться внутри брата короткими толчками, чтобы причинять меньше боли, а Никита раздирал мою спину ногтями, стонал срывая голос и кусал до крови мое плечо. Было больно и одновременно до судорог приятно, а в груди сердцу так тесно. — Я люблю тебя! Я так сильно люблю тебя, что готов умереть… — как мантру, безумно шептал я эти слова, лаская брата. — Глупый, Макс, очень глупый, — шепчет он и целует, так сладко, нежно и страстно, что хочется плакать. Мне было так хорошо, что я не заметил, как кончил. — Прости! — срывается с моих зацелованных губ. — Дурак! — Обещаю, в следующий раз я так не облажаюсь! — А кто сказал, что будет следующий? — обиженно бурчит брат, — Блин, я чувствую, как из меня вытекает сперма… — Прости! — обнимая Никиту сказал я, и прижался к нему закидывая ногу ему на бедро, — Я правда люблю тебя… — Я подумаю, — сдался он, чувствуя, как я ставлю засос ему между лопаток. Мы молчали и это было уютно, но потом все-таки решился спросить, много ли я пропустил. Братишка сказал, что немного и рассказал основные события, обходя самое главное. — А с Егором что? — Он был осужден… — И? — А потом исчез… — В смысле? — от этой новости у меня чуть глаза на лоб не полезли. — Точно не знаю, — тихо сказал брат ежась, — Но Марк проговорился, что когда Егора везли в колонию, на машину напали и в общем… Егор исчез… А те кто его сопровождали даже не успели ничего понять. — Все это странно. — Не спорю, но почему-то мне кажется, что Егора мы больше не увидим, — сказал брат и улыбнулся. И этой улыбке хотелось верить.