Подарки

Сам, сама, само - разве легче так разбиваться о миражи? Что ж теперь... ...Зацепить, хоть пальцами - и держи же, держи, держи! И непрошена помощь, и даже совет неспрошен Просто кто-то по жизни любит двойную ношу. Эрени Корали

Иногда сны – это просто сны. А подарки, полученные во сне... на этом месте мысли буксовали, словно завязшее в глине колесо. Дороги размывало дождем, начавшимся с утра, а твердую уверенность в невозможности некоторых вещей – опровергавшими ее воспоминаниями. Локи (вечером? Во сне?) говорил об академии, о счастливых билетах на экзаменах, о везении в бою – но не о том, как однажды дорогая игрушка, о которой мечтал шестилетний Фриц, оказалась под новогодней елкой. Кто из многочисленных Биттенфельдов тогда ее прислал, так и не удалось выяснить, но отнимать подарок не стали. Через пару лет Фриц сам отдал модель вместе с пультом управления младшему брату, потому что твердо захотел настоящий, большой корабль. Чтобы летал в космосе, а не только по комнате. Для этого надо было вырасти и пойти в армию, просто сильно хотеть – недостаточно... так сказали родители, и он поверил. О том же самом твердили книги и фильмы, все они врать не могли. В детстве ощущение, что реальность можно лепить, как пластилин, казалось нормальным. Не было ни удивления, когда получается – только радость, – ни неуверенности в своих силах, как сейчас. В конце концов, он же не нарушает правила. Просто надеется, что сон был вещим, что подарок снова окажется в руках... Тонкий-тонкий, как волосок, проводок без изоляции, больно держать и не давать оборваться. Это ощущение пришло вскоре после пробуждения, когда Фриц еще пытался сориентироваться, вспомнить, на каком он свете и на самом ли деле вчера пил коньяк с Локи. Похмелья не было, а вот следы от ногтей на ладонях до сих пор видны, но что они доказывают? Он слишком часто в последнее время сжимает кулаки. Вот и сейчас, оторвавшись от воспоминаний из-за звонка комма, делает то же самое. Боль помогает не кричать в ответ, когда приказывают прибыть в резиденцию кайзера. Помогает не думать, что уже почти полпятого, а он не сделал ничего. ...Но держаться по-настоящему не получается. Чудес не бывает, похоже. Во всяком случае, змеюка еще жива, а Лоэнграмм умирает. И проклятые врачи ничем не могут помочь. Хочется врезать кому-нибудь... да хоть Валену, какого йотуна он лезет под руку! Вода в лицо – неприятно, но отрезвляет хорошо. На Айзенаха даже обидеться не получается, у этого молчуна все просто: увидел безобразие – прекратил. И Миттельмайер дело говорит, нужно терпеть. Срываясь вот так, лишь показываешь, насколько ты жалок. День еще не кончился. Фриц цепляется за эту мысль, как будто она что-то значит, но лучше уж так, чем смириться, что все решено. Вчера (во сне?) он оборвал верную нить, а второй оборваться не даст, что бы ни пришлось для этого сделать. Просто Локи не умеет делать другие подарки. Только с подвохом, только завернутые в слои боли и страха, но заветное желание все еще где-то на дне. Нужно только верить, не отшвыривать шанс раньше времени. Поэтому вечером, в районе восьми, когда Оберштайн говорит о том, что кайзеру не избежать смерти, Фриц злится, но молчит и позволяет Мюллеру удержать себя. Лишь мысленно поправляет военного министра, когда тот выходит. «Это ты сдохнешь, твое подколодное превосходительство», – он повторяет это несколько раз, но слова не теряют смысла, он почти видит, как они растут, заполняя комнату. И – наваждение или нет? – ощущает в сжатом кулаке тонкие провода реальности. Чувствует текущую сквозь них, пульсирующую внутри историю. Совсем как вчера. Только Локи не смеется над ухом. Зато самому Фрицу хочется расхохотаться, когда в районе десяти часов он узнает о смерти Оберштайна. Это может быть совпадением, но верить хочется в другое, в то, что сбудется и второе желание. В то, что дрожащая между пальцев нить не растает. В то, что можно, стоя у стены, дотянуться до почти прозрачной руки кайзера и удержать его на этом свете. «Не прощайтесь, Ваше Величество. Вы и только вы должны управлять этим миром. Вы – мудрейший и сильнейший во вселенной, вы же знаете это не хуже меня...» Кайзер устал от жизни, так сказал Локи. Его можно спасти, лишь пойдя против монаршей воли. Лишь ничего ему не говоря. Фриц сжимает зубы и вспоминает звезды, рвущие лучами черное небо. Если погаснет всего лишь одна, кто это заметит? Тот, для кого именно эта звезда – солнце. Кто не даст ее погасить? Тот, кто не боится держать в руках чужие судьбы. Биттенфельд не умеет бояться, не умеет отступать и брать назад данное слово. Что бы ни случилось. Лоэнграмм закрывает глаза. Мир замирает, словно стрелки часов, когда заканчивается заряд батареи. Можно видеть, как улитками проползают секунды, как пытаются унести за собой свет его солнца... и не могут. Кайзерин прислушивается к дыханию мужа, затем взглядом подзывает врача. Пальцы Фрица режет, словно струной, – кажется, что сейчас кровь польется на пол. Но ничего не происходит. Обострившийся, почти кошачий сейчас слух ловит шепот – Его Величество без сознания, но еще жив, хотя может отойти в любой момент. Шарлатан в белом уверен, что кайзер уже не очнется. «Нет, так не может быть. Ты же обещал, что он будет жить, а не вечно стоять на пороге смерти!» – сейчас Фриц и правда ненавидит Локи, но отказываться от надежды не собирается. Если есть время – это уже хорошо, этому уже нужно радоваться. Главное, чтобы нить не выскользнула из руки. Прошло еще несколько вечностей. Несколько минут тишины. Потом кайзерин встала и негромко разрешила всем покинуть комнату. Это прозвучало скорее как приказ, во всяком случае, гражданские восприняли его именно так. Заторопились на выход, словно только об этом и мечтали. Фриц почти слышал сейчас, что думает каждый из них – они уверены, что о кончине кайзера будет объявлено утром, в крайнем случае днем. Завещание зачитано, простим умирающему эту маленькую заминку, но незачем мариновать всю ночь людей, которых можно просто созвать снова. Адмиралов в том числе, тем более, один из них привез семью... впрочем, им как раз могут позволить остаться. Если сказать об этом. Уходить нельзя, это какое-то внутреннее убеждение. Судьба не просто дала ему время – его нужно использовать прямо сейчас. И обращаться с просьбой нужно не к кайзерин, которая сейчас пытается успокоить ребенка... есть и вторая женщина, с которой можно поговорить. Принцесса тоже плачет – так, словно все уже произошло. Фриц подходит к ней и шепотом спрашивает, не может ли хоть чем-нибудь помочь. Его дома никто не ждет, он поздно встал и все равно вряд ли сможет уснуть этой ночью. –Очень... благородное предложение, – Аннерозе поднимает глаза. – Я знаю, как вы преданы моему брату. Алек плачет все громче, но этот звук не будит кайзера. Он дышит, хотя со стороны может показаться, что души в этом теле больше нет, она слишком далеко, чтобы услышать зов... –Я могу побыть здесь, пока вы не успокоите ребенка, – предлагает Фриц. Он ничего не добавляет, лишь ждет ответа, и принцесса в конце концов кивает. Они с кайзерин и принцем выходят, и тишина снова становится оглушающей. Биттенфельду кажется даже, что его оставили здесь... по какой-то иной причине. Нет, он не может думать о таком. Причинить вред кайзеру, даже из милосердия... тем более, он собирается сделать нечто совершенно иное. Пусть и не представляет, как. Фриц садится на край кровати. Осторожно дотрагивается до руки, безвольно лежащей на одеяле. Краем глаза отмечает, что комната совершенно пуста – все мошенники-коновалы тоже сбежали, как крысы. Так даже лучше. Звать бесполезно, говорить тоже. Только держать... запястье на ощупь хрупкое, как промерзшая ветка. И мир вокруг словно тает – неяркий свет режет глаза, лучи сплетаются в тугую паутину – а потом резко расходятся, и спальня превращается в мостик «Брунгильды». Нет, это уже тот проклятый зал на Гайерсбурге. Или... да, объятый огнем музей. Неизменно одно – в каждом из этих мест они одни с Райнхардом, и до него нужно еще дойти. Он уходит все дальше. Кто-то стоит на пути. Не преграждает, просто вырастает впереди, заслоняя кайзера. Фриц узнаёт его сразу, едва подняв глаза и увидев цвет волос. –Ваше превосходительство, – несмотря на то, что Кирхайс в старой форме, Биттенфельд не может заставить себя фамильярничать. – Прошу вас, дайте мне вернуть его. –Не могу вам помешать, даже если захочу. А мне не этого хочется, – словно услышав эти слова покойного друга, Лоэнграмм замирает. – Я хочу, чтобы лорд Райнхард и леди Аннерозе были счастливы. –Как и я, – Фриц раньше не особо задумывался о сестре кайзера, но зла ей уж точно никогда не желал. Женщины всегда ненавидели войну, отнимающую их мужчин. Он сам не один раз говорил с матерями и невестами тех, кто погиб под его командованием. Но Аннерозе все-таки вернулась к брату, несмотря на размолвку. Как ни крути, семья есть семья. – Я сделаю для этого все. Клянусь вам, я удержу их обоих. –Вы сможете, – это не вопрос, ярко-синие глаза полны уверенности. – Я всегда в вас верил, Биттенфельд, вы сильнее, чем может показаться. Райнхард все еще стоит спиной к ним, но сейчас – ближе, намного ближе. Они в коридоре, безлико официальном и помпезном, не поймешь, корабль это или здание на планете. Нет, снова в огне, но в другом – так выглядит центр термоядерного взрыва, как его показывают в фильмах. –Я не обману вашего доверия, – Фриц, чуть помедлив, кладет руку на плечо кайзера. Тот вздрагивает и оборачивается. – Я не позволю вам сгореть, Ваше Величество. –И не позволите ей похоронить себя заживо. Она заслужила другую жизнь, – Кирхайс обходит Лоэнграмма и мягко подталкивает его к Биттенфельду. Огонь гаснет, теперь они стоят перед панорамным окном в губернаторском кабинете на проклятом Хайнессене. Судя по отражению в стекле, кабинет полон народа – полон мертвецов. Ройенталь в черном от крови плаще, Фаренхайт... адмирал Ян. И даже Оберштайн – сбоку, у колонны, делает вид, что оказался здесь случайно, но все же не может отвести взгляд, как и остальные. Кирхайс салютует и идет к ним, картинка, дергаясь, расплывается... Фриц открывает глаза. В реальности он не обнимает кайзера, конечно же. Просто держит за руку, хотя одно это можно счесть наглостью. Под кожей мерно движется кровь, а кожа, хоть и теплая на ощупь, но уже не такая горячая. –Снова уснул, – шепот почти неслышен. Веки Лоэнграмма еле заметно вздрагивают и приподнимаются. – Ни Валгалла, ни Хель сегодня не принимают... –Ваше величество, – Биттенфельд разжимает пальцы, пока кайзер не заметил. –Пока еще мое, – соглашается тот. – Все устали ждать, кроме вас? Ясно как день: Райнхард не помнит, что ему снилось. А еще – похоже, ему лучше. Жара уж точно нет, это видно без медсканера. –Не совсем, – слова почему-то не находятся. – Позвать кого-нибудь? –Эмиля, он где-то здесь должен быть, – Лоэнграмм чуть приподнимается и снова падает на подушки. Он все еще слаб, это вряд ли пройдет так сразу. – Кстати, а где кайзерин и моя сестра? –Они с принцем Алеком, – Фриц не уточняет, что ребенок плакал. – Я позову и их тоже, если хотите. –Не надо. Просто передайте им, что я еще здесь, – кайзер задумчиво смотрит в потолок. – Остальное я сам скажу. Утром. Он негромко вздыхает и закрывает глаза, а Фриц опять чувствует ладонями нить его жизни. Все еще туго натянута... но пальцы уже не режет, не вырывается и не тает. Получилось. Все-таки получилось, пусть Лоэнграмм и не слишком счастлив сейчас, но это обязательно изменится. «Я поклялся, – думает Биттенфельд, поднимаясь на ноги. – Конечно, будет сложно. Даже не знаю, с кем из них сложнее». Он уже представляет, что попробует сделать для кронпринцессы. Торопиться тут не стоит, она совсем не знает его. Для начала стоит познакомиться поближе, тогда уже станет яснее... но все же лучше, если она примет предложение. Так надежнее, чем искать среди холостых и вдовых приятелей подходящего. И, хотя это уже нехорошо попахивает, так он сам станет членом семьи кайзера. Да нет, ему же это нужно не для денег, званий с орденами или власти. Только для того, чтобы быть рядом с Райнхардом и удержать в нужный момент. И обманывать принцессу он не собирается, скажет столько, сколько получится, чтобы она не сочла его сумасшедшим. Значит, ничего дурного тут нет. Фон Зелле и в самом деле обнаруживается под дверью. От известия, что кайзер не только жив, но и хочет его видеть, мальчик чуть в обморок не падает, но сразу же кидается внутрь. Заодно, хотя об этом Лоэнграмм не просил, Фриц ловит одного из эскулапов и посылает туда же, еле удерживаясь от искушения придать ускорение добрым пинком. Ничего, и так зафиксирует, что чудеса все-таки случаются... Обе женщины замирают, когда он входит, постучав предварительно в дверь. Хильда прижимает к себе уже успокоившегося Алека, Аннерозе спотыкается на полушаге и хватается за край стола. –Его Величество жив, – сразу говорит Фриц. – Он все-таки пришел в себя... а еще просил передать вам, что он еще здесь. И хотел бы видеть вас утром. Кайзерин резко втягивает в себя воздух и шепчет что-то похожее на «слава богам». Кронпринцесса выпрямляется, теперь виден медальон, который она прижимает к груди тем же жестом, что и брат. –Я пойду к нему сейчас, – твердо говорит она. Фриц невольно думает, что эту женщину нельзя не уважать. – Благодарю вас... за помощь. Остаток ночи, не такой уж большой, Биттенфельд провел в коридоре, но это было уже не важно. Он чувствовал, что там, за стеной, все идет так, как должно. То, что Райнхард проснулся, Фриц ощутил раньше, чем Эмиль вышел сообщить об этом, но все же дождался официального сообщения, а потом подождал еще немного – до приезда Миттельмайера. Теперь можно было с чистой совестью идти отсыпаться. Ночь закончилась, утреннее небо было ясным, как стекло, а солнце грело так, как и полагается в конце июля, досушивая лужи. В обозримом будущем маячила гора работы, но эта перспектива только радовала. Впрочем, Биттенфельда сегодня радовало все. Это была лучшая ночь в его жизни.