Ляпис. Пламя ненависти

Оглядываясь сейчас назад, в свое прошлое, анализируя свои поступки, могу с уверенностью сказать, что я ни о чем не жалею. Иногда приходилось поступать неправильно, иногда хотелось делать это. Но именно мои поступки, мои действия, сделали меня тем человеком, которым я являюсь сейчас. Мне не о чем жалеть, Талия.

***

      Боль. Жгучая и непреодолимая. Это единственное, что он чувствовал сейчас, единственное, что существовало в его маленьком, тесном мирке. Она постепенно пожирала его сознание, не давая вырваться из оков тьмы, окружившей его. Он ощущал ее так долго, что привык, практически перестав чувствовать. Это и было самым страшным - когда человек привыкал к боли, страху и ненависти, к чужим смертям, не волновавшим более его умерщвленное сердце. Отныне жизнь покидала его. Он дышал, разговаривал, ел и пил, но для других он навсегда утрачивал человеческое обличье.       Когда мальчишка уже был готов впасть в отчаяние, он почувствовал их. Чьи-то нежные, теплые руки. Их прикосновения заглушали боль, разгоняли подступающую тьму, пропуская лучи света. Зарождалась надежда на то, что еще не все потеряно, что все будет хорошо.       Потом он услышал шепот. Такой знакомый, такой родной. Он не до конца понимал, что слышит, но чувствовал нежность, скользящую в этих словах. И не было ничего приятнее для его слуха. Но когда голос уходил, возвращался страх. Он боялся остаться один во тьме, боялся боли, раскаленными иглами впивающейся в сознание, отрывая его от внешнего мира. Но со временем она ушла. Не совсем, не окончательно, но он уже практически не чувствовал. Вместе с болью его покидала и тьма, окружившая сознание.       Сиэль протяжно застонал, машинально приложив руку к больному месту. Мальчик захлебнулся воздухом, когда на положенном глазу месте он его не обнаружил, осталась только пустота. Мозг снова пронзила боль, поэтому Сафирейн отдернул руку и попытался сфокусировать взгляд на светлом пятне впереди себя. И в это же мгновение дверь раскрылась, в комнату влетело что-то рыжее, началась возня, а потом включился свет, резанув по привыкшему к темноте единственному глазу.       Черноволосый зашипел, прищурился и попытался накрыться одеялом.       — Прости, я не могла просто так смотреть на них, они уже несколько дней сидят здесь, — прозвучал голос, пару дней не дававший ему окончательно покинуть этот мир. Сиэль посмотрел на стоявших у стены светловолосого мальчишку и рыжую девчонку, которые глядели на него с каким-то облегчением, словно до этого сильно волновались. — Можете подойти, ему уже лучше.       Дети переглянулись и бросились вперед. Рыжая мигом стиснула в объятиях Сиэля, севшего в кровати. Светловолосый вел себя чуток спокойнее, он просто уселся на кровать и широко улыбнулся.       — Мы рады, что с тобой все в порядке и ты цел… Ну, большая часть тебя цела, — произнес он, взъерошивая волосы на голове Сиэля. — Талия, может, отпустишь его уже?       Девчонка мигом оторвалась от такого, без сомнения важного дела, как обнимание лучшего друга и улыбнулась.       — Да ладно вам, — Сафирейн заметно просиял и улыбнулся, хотя боль в глазу еще не прошла. — Вы действительно тут сидели все это время?       — Угу, — кивнул Инграм, — если Лине что нужно было, приносили. Вот она уж точно от твоей постели ни на шаг не отходила!       Губы девушки, стоявшей чуть поодаль, растянулись в нежной улыбке.       Паренек протянул руки и сгреб Талию и Инграма в охапку, крепко обнимая. Нет, все-таки друзей лучше у него в этой жизни не будет, стало быть, отпускать их уж точно нельзя!

***

Я бы доверил тебе собственную жизнь, я всегда верил в то, что ты меня не подведешь. Наверное, это и сгубило меня.