8 секунд

В доме пустом не найти мне тепла, Руки холодные просят огня. Кто мне подскажет, куда занесла Вновь судьба-чертовка меня Jackie-O «Goya no Machiawase»

«Палата №5» - вновь гляжу на эту потертую табличку. Гляжу, но не вижу. Различаю за дверью голоса. Звучат они немного глухо, сумбурно – в палате явно не один посторонний. Пока до меня доходит понимание, где я могла слышать эти голоса раньше, голоса вдруг по ту сторону «встают» и «направляются» к выходу. Вздрагиваю, собираюсь поспешно исчезнуть. Не успеваю. Дверь резко открывается, и я нос к носу сталкиваюсь… с Нютой. Точнее, с девушкой, очень на неё похожей. Она помнилась мной, как худосочная девушка с детским лицом, высокая, но стеснительная и неуклюжая. Теперь же это была немного чужая, незнакомая ровесница – уже не было в ней той нелепой угловатости, зажатости. Появилась женственность, стершая детскую неуклюжесть. Вечно растрепанные соломенные волосы осветлены и собраны в опрятную косу вокруг головы. Кожу лица сглаживает легкий макияж. Макияж. Когда она начала краситься?... Но вот она узнает меня, и лицо её озаряется знакомой мне улыбкой. Я понимаю – это всё та же Нюта… За ней появляется Ника. Ника тоже изменилась за эти полтора года. Она успела отстричь себе волосы, как Карина, повзрослеть, насколько это возможно за всё это время… и забыть о своей полученной травме, насколько я могу судить беглым взглядом. Нюта закрывает дверь в палату, и они с Никой как-то стыдливо начинают поглядывать на меня, не зная, какими бы словами начать… нашу встречу. Первой решаюсь заговорить я. - Привет, - роняю. - Привет… - мямлит Нюта. Не знаю, что сейчас в мыслях у моих заклятых друзей, но они явно не собираются выпроваживать меня криками, как поступила Карина, встретившись со мной совсем недавно. Им просто неловко, мне неловко. Мы все бы хотели избежать этой встречи, но рано или поздно, мы должны были пересечься. Возможно, не тут, возможно даже, не в этом месяце, году… Но нам нужно поговорить. - Мне очень жаль, - я не первый раз произношу перед ними эти слова. Для девочек, возможно, они уже выцвели, потеряли всякую значимость, но для меня они по-прежнему были наполнены частичками моей души. Я вновь отрывала по кусочку от своего сознания эти слова. Должна. - Мы знаем… - всё столь же зажато произносит Ника. – Нам всем тоже жаль. Нюта прикусывает губу – ага, узнаю застенчивую, вечно испытывающую ненужный страх, девочку… - Нет, - говорю уже жестче, стараясь, чтобы голос не дрогнул. И чтобы девочки дослушали… - Вы не знаете. Не хотите знать. А мне действительно очень плохо. Хуже, чем всем вам… Нюта вскидывает на меня свои лютиковые глаза, полные слез, но молчит столь же упрямо, перепугано. Мне не хочется пугать её, и Нику, с Кариной я так бы не посмела сейчас разговаривать. А тут вдруг почувствовала ностальгию. - Всё случилось из-за меня. Я виновата. Поэтому мне хуже всего. Поэтому, мне жаль. Знаю, вас не тронут мои слова. Слишком вы злитесь на меня. Но мне, правда, жаль. - Ты не должна просить у нас прощения… - вдруг запальчиво произносит Нюта. - Верно, - спокойно выдерживаю её растроганный взгляд. – Ведь принять извинение можно только тогда, когда человек совершил ошибку. Но то, что совершила я. Не ошибка. Это - преступление. - Ты не знала, что всё так обернется! – горячо шепчет Нюта. – Никто не знал… Вновь воцаряется тишина. В конце коридора кипит жизнь. Здесь, в коридоре – затхлость. - Мне не требовалось знать, - вновь подаю голос. – Просто… Нужно было держать себя в руках. И тут голос подает Ника. Звучит он ровно, устало. - Ошибаешься. Ты должна была знать – но не это. С плохо скрываемой растерянностью перевожу на неё встревоженный взгляд. - Ты о чем?... Что она собирается сказать? Почему это прозвучало, как… что сейчас последует продолжение той истории, в которой я вынуждена была принять непосредственное участие. И даже не знала об этом до этого момента, не догадывалась. Что ещё за закулисная история, черт возьми?! - Зачем. Анне-Марии нужны были те деньги, - говорит Ника. Стою, как громом с небес пораженная, не знаю, что и думать. Деньги? Те самые деньги, что предложили ей… чтобы она покинула нашу команду? Предала нас?... Смотрю на Нюту, требую от неё объяснений, но она молчит. Вновь продолжает Ника: - Контракт должен был помочь ей получить деньги… на операцию. Делаю быстрый шаг к Нике, хватаю за руку, чувствую, как у самой начинают дрожать колени. - Что ты такое говоришь? Ник… Какая операция? Какая?! - Эрозивный артрит, - глядя мне в глаза, спокойно выговаривает Ника. Челюсть моя дрожит. Не мигая, всматриваюсь ей в глаза… - Ч-что?... - Кому нужен игрок с эрозивным артритом? – всё столько же холодно продолжает Ника. – Деньги нужны были ей на операцию. Профессиональным игроком ей было уже не стать… Что с нами, что с ними. Но… - Она скрывала это… до последнего момента, - тихо шепчет Нюта. Отпускаю Нику, делаю в нерешительности шаг назад. Взгляд мечется по полу, выхватывает грязную плитку, сапоги Ники, ботинки Нюты… Какой к чёрту эр.. эрозивный артрит? Какая операция?! Они же не всерьез об этом, да? - Что… всё это значит… - Мы все не замечали, что она мучается, - Ника стыдливо отводит глаза. – Последние несколько месяцев она столько времени проводила за штрафными бросками… Но каждый раз, когда она ловила мяч – ей было очень больно. Она до последнего скрывала это от… всех нас. Обе они стоят, скорбно опустив голову, смотря каждая в свою сторону, а я… А я сжимаю кулаки от ярости. - Почему вы говорите мне это только сейчас?! Как давно… Как давно вы все знаете? Вы ведь все знаете?! Все?! Нюта перепугано смотрит на Нику, прося поддержки, помощи, слов. Ника всё еще не смотрит ни на кого. - Через несколько дней узнали… после аварии. - И почему говорите только сейчас?! – вцепляюсь в Нику, притягиваю, словно она убегать собралась… - Просто… - Просто сейчас жалко меня стало, да?! Или что?! Что тогда?! Нюта кидается ко мне, виснет на руке беспомощно. - Рин!...Успокойся! - Или чтоб ещё хреновее стало?! Дуры! Дуры все! – кричу уже сквозь слезы, трясу головой, отказываясь принимать в неё правду. Потом резко отталкиваю от себя и Нику, и Нюту. Врываюсь в палату, бьюсь плечом об дверную ручку. Замираю на пороге… Лежит. Спит. Маска это жуткая на лице. Кокон лежит, не шевелится, слабо дышит. Дура! - Дура!!! – кричу, уже этому кокону. Эхом по палате разносится, будит какую-то девчонку на второй койке. А кокон не реагирует. Стыдно ему, да?! Или злорадствует?! - Зачем кричишь?! – Ника оттянуть меня из палаты пытается. - Успокойся, Рин, прошу… - хныкает Нюта. - Ну, вот и сри там себе в памперсы, дура! – не обращая внимания на девок, продолжаю вырываться, кричать истошно. – Рин, пожалуйста… - Сама виновата, слышишь?! Сама, бестолочь! Сучка!!! Последнее уже визжу. Потом вдруг резко воздух кончается. Делаю глубокий вдох, умолкаю. Девчонка на соседней койке с Марией испуганно на нас из-под одеяла глазеет. - Чё вылупилась, чмо?! – ору этому перепуганному зверьку. Зверек пищит и прячется под одеялом. Вырываю себя у девок, отхожу. Гляжу на них, не верю. Не верю, что так со мной поступили… Что ничего не сказали. Не сказали – что я настолько виновата. Что не знала, а права всё качала, крутым кэпом хотела выглядеть. Доигралась. Достроилась. Не верила. Не верила, что Мария не такая, не станет просто так нас бросать. А мне ведь говорили. Не захотела верить, на своем настояла. Сама себе придумала и в это сама поверила. А разузнать, разобраться… Другу помочь, как полагается – зачем возиться?! Зачем, если можно просто на самотек пустить! Только повонять, само и решиться… Нужно ведь крайнего знать. Да?! Выбрала Марию крайней – во! Пошло-поехало! Я виновата. И если раньше у меня были сомнения, то теперь всё кончено. И если раньше я тешила себя мыслью – я виновата только в своей несдержанности, а разозлить, так это она меня сама вывела из себя - то теперь всё иначе. Я ещё и эгоистом распоследним оказалась. Поворачиваюсь и ухожу. Слезаю с дивана, беру со стола мобильник. Набираю номер, который только недавно вбила в контакты. Гудки. Би-и-ип. Би-и-и-ип. Каждый последующий длинней и омерзительней предыдущего. Щелчок глухой. Ветер первый в трубку влезает – «ву-у»? - Тебе в понедельник географию отвечать! Где ты шляешься? Быстро сюда! Разве забыл? Не аттестуют – всё, кранты! Так что не придуряйся, пожалуйста. Жду. Весь день дома, даже ночь. Можешь хоть ночью приходить, дома никого не будет. Спешл фо ю! Поспешно отключаюсь. Смотрю на себя в зеркало – жалкий вид… Глазища – «во» от испуга, от нервов. Это я всё к чему – мне сейчас нельзя оставаться одной. Опасно оставаться одной. Запрещено оставаться одной. Меня просто съест собственный мозг. Мне нужна эта бестолочь. Где его носит?! Пусть препирается и веселит меня, черт возьми! Почему когда он нужен – его нет, а когда на фиг не нужен – всегда подизжайлюсьтя! Бросаю телефон, бегу в ванную. Пытаюсь отмыть лицо от переживаний – не выходит. Тут дело не в этом. Как грязь волнения с лица не смыть. Может, чай с ромашкой? Выпиваю чай. Ошпариваюсь, пока кипячу чайник. Сажусь, устало глядя в окно… дую на обожженный участок кожи на тыльной стороне ладони. Уже как час я дома. После тренировки, после больницы. Мальчишки, наверное, еще празднуют в кафе… А Рыков? Он с ними? Придет за географией своей или плюнет? Тоже колу с парнями распивает или дома сидит? Парни бы, хоть кто-нибудь, да вспомнил, что ему аттестовываться надо, прогнали бы его, будь он с ними… Или они не в кафе празднуют, а где поинтереснее? Настолько интереснее, что даже про школу с завучем забыли… Вдруг мыслями переключаюсь на Хоря. Ему всё же легче, Дашка раздобыла ему справку, что он из-за ноги школу пропускал. А вот Рыкову ещё никто справки по тупости не выдал. Таких не выдают. Вот стану врачом – буду выдавать… Встаю и иду мыть чашку после чая. Дома – никого. Даже Тангенса нет. Забрали вместе с Рудиком в придачу. Уехали на свадьбу к родственникам в Ульяновск. Пса взяли – так там, у родственников коттедж, пусть порезвиться псинка. Я ехать отказалась – школа, ма, это вам не начальная, как у Рудика, тут всё по-взрослому. Нельзя пропускать. Зачем моим родителям знать, что у них теперь два сына… Что доча их в мужскую команду зачесалась по баскетболу на старости лет. Незачем. Повторяю, люди они культурные у меня. Вздыхаю, чуть не роняю мокрую чашку. Рыков всё не появляется – забил? Возвращаюсь в комнату, проверяю телефон. Ни звонков, ни сообщений. Кошусь в окно – пора закрывать шторки, темнеет… Время 19:03, отправленное: Где ты, неуч? Бреду в зал, устраиваюсь там, напротив телека. По спортивному каналу показывают плаванье – тьфу ты… Забираюсь на диван с ногами, вновь строчу SMS. Время 19:08, отправленное: Ты идешь, не? Время 19:09, отправленное: Ты же не справишься сам с атласом! Ты его не той стороной даже держишь! Время 19:09, отправленное: Ну, раз такой умный, то Сыктывкар – столица…?! Время 19:10, отправленное: В Интернет полез, умник? Время 19:11, отправленное: КОМИ, ПРИДУРОК Время 19:12, входящее: последнее «4» ваших сообщения не было доставлено абоненту «Скотина». Кидаю телефон об подушку (ага, стала бы я его не в подушку кидать), злостно корчусь в судорогах. Почему не берет?! Почему-почему-почему-у-у!!! Успокаиваюсь, беру телефон. Повторяю попытку. Лыко да мочало – начинай всё сначала! Сообщения даже сами удалились! Эка напасть… Бубня себе под нос, набираю его номер, звоню. По телеку голые красавцы в плавках вылезают из воды, поворачиваются головами в камеру. Фильм ужасов – будто инопланетяне выбрались из воды, теперь своими синими глазищами-очками нас приветствуют. Ещё эти дебильные шапочки… Абонент-не-абонент, - слышу женский голос, - связь не доступна. Отвожу телефон от уха, гляжу на вызов, высвечивающийся на экране. Игнорировать меня вздумал?... Рыков вываливается из маршрутки, чуть не спотыкается об бордюр, сталкивается плечом с каким-то мимо спешащим мужчиной. - Смотри, куда прешь, придурок!... – доносится. - Прошу прощения, - кидает Рык, не поднимая головы из-под капюшона. Заплетающимся шагом идет вдоль дороги, руки в карманах держит. По сторонам не смотрит – и так знает, куда идти… Навстречу прохожие редкие, их обходить особого труда не доставляет. Сами его обходят, видят, что невменяемый какой-то, сторонятся, стараются не смотреть в его сторону. Рык шаг прибавляет, сворачивает во дворы. Срезает дорогу между гаражами. Стремительно темнеет. Столь же стремительно, как он гаражи те самые минует. И к школе выходит. Старое, косое зданьице в два этажа. Забор по периметру тоже кривой-косой, решетки погнуты, а вместо растительности – гаражами окружен, как зарослями. По соседству вообще стройка раскинулась, если немного вниз по склону сойти. Останавливается перед главным входом, стоит, как тень. Исподлобья на вывеску смотрит: «13-ая… бла-бла-бла школа». Пока стоит, вовсе уже стемнеть успело. А на крыльцо никто не выходит. Вымерли тут все вокруг, даже птиц выживших этой осенью не видно не слышно. И собак дворовых тоже. И случайных прохожих… Рык издает громкий «харк», и плюет перед крыльцом. Не вытирая рта, поворачивается. Исчезает из зоны видимости. Спускается к стройке… Мобильник под курткой вибрировать начинает всеми своими электронными фибрами. Рык, не сбавляя шаг, достает, не глядя прикладывает к уху – мать, поди… Из трубки голос Малашенко доносится визгливо: - …географию отвечать! Где ты шляешься? Быстро сюда! Разве забыл? Не аттестуют – всё, кранты! Так что не придуряйся, пожалуйста. Жду... Весь день дома, даже ночь. Можешь хоть ночью приходить, дома никого не будет. Спешл фо ю! Рык спускается по протоптанной тутошними обитателями тропинке, свернуть в гаражи собирается, как из-за угла вдруг пятак земли выплывает, откуда-то сбоку. Завал строительного мусора, бочка ржавая – в ней какая-то дымовушка. А по песку свора бродит, между собой гавкает. Рыков поворачивается на шум, успевает только увидеть, как его уже замечают. Отнимает телефон от уха, прячет на место. Половина рож здесь – не знакома, возможно, даже и не игроки. Просто нерадивая здешняя молодежь, какую на весь город не сыщешь. Свора его обсуждать начинает, но не успевает Рык и шагу сделать, как от своры Цыган отделяется, размашисто направляется к нему. На лице смуглом – улыбка во все тридцать два, сигаретка тлеющая зажата, на растопыренных в приветствующем жесте пальцах – персти железные. А дымовушка всё дымит в бочке, даже огонек слабый есть от неё. И дыма – валы. По земле туманом стелятся, свору укутывают, клубятся. - Тэк-тэк… И хто эт у нас? Хто ты, животное невиданной красы? А?... – Цыган подплывает по дыму к Рыкову, хватает того за плечо. Рык не двигается, просто свирепо смотрит из-под капюшона. - Минуточку, - Цыган с напыщенным недовольством хмурит брови, водит сигаретой из одного уголка рта в другой, мычит задумчиво. – Знакомые всё лица… Ну к, браток, подними-ка лбешник. Цыган заботливо трогает Рыка за подбородок, легким движением вскидывает ему голову. Встречаются в открытую взглядами. Рык стоит, не шелохнется лишний раз, только глаза злобой наливаются. Дышит Цыгану на пальцы раскаленным воздухом. - Ясненько… - скучающим голосом резюмирует Цыган, убирает руку. Вынимает сигарету изо рта, выдыхает дымом Рыку прямо в лицо. Рык не моргает даже. Всё этого холуя глазами раздирбанивает, как Тузик грелку. - Эт ты, пацан, зря сюда забрел… - ровным голосом говорит ему Цыган, крутя в пальцах сигарету. – У нас тут район не безопасный. Фазанам нельзя без родителей, понимаешь? Рык молчит, слышно только в напряженном молчании, как костяшки пальцев у него на руках хрустят… - Чё, успел в штанишки-то наложить… - усмехается Цыган, окидывая забредшего на его территорию пацанчика насмешливым взглядом. Свора за его спиной в движение приходит. Добрыня первым из дыма вышагивает… Цыган роняет сигарету, наступает, делая шаг к Рыку. Зыбуче улыбается, прямо в ухо тому шипя: - Эт ты правильно… А то сейчас больно будет. В следующий миг Рык уже замахивается, быстро, свирепо. Цыган в сторону уходит, перехватывает. Сходятся, друг на дружку смотрят, не выпускают, бодают, кто-кого, а Цыган хохочет, как полоумный. Один Рык зубы скалит, а тому весело… - Чё ржешь, сука?! – рычит Рык. И в следующий момент ему ответ сзади приходится. А то и ржал Цыган, что не один он тут. Рык на Цыгана летит, но тот его на землю отпинывает, Добрыне кивает – хорошо сработал, а теперь за дело, увалень. Рыков летит на землю, но тут же кувыркается боком, вскакивает. Немного занесло, но в целом устоял. Только спину ботинком Добрыниным отшибло, горит теперь, как обожгло. А тут уже по обе руки от Добрыни еще два шакала нарисовалось. А за их спинами ещё и ещё… Первым один из шакалят стартует – кидается на него в открытую, сразу кулак по морде получает, падает, оглушенный. Рык усмехается – уж больно, ты брат, чет ступил немножко… За ним второй шакаленок скачет, уже более дальновидный: сбоку заходит, под ребро пытается ударить, Рыков блокирует локтем, и следующим ударом колена тому нос впечатывает. Оглушает его ненадолго, но и сам, не устояв, назад отходит. Пока отходит, к нему уже Добрыня мчится. Мчится и, вместо того, чтобы ударить с разгону, просто в него вцепляется, капюшон сдергивает. Рык рычит, огрызнуться пытается, но его уже на землю бросают, сверху садятся, по башке начинают лупить. Трёх смачных ударов достаточно становится, чтобы из носа потекло, из глаз. Пока Рыков проморгаться пытается, боль согнать с лица, его уже за грудки поднимают – приходится судорожно ногами сучить, чтобы подняться. Пока головой вертит, пытается увидеть, в какую сторону ногой замахиваться, его уже шакалья стая под ручки – стой смирно, ублюдок, не рыпайся. Наконец, боль притупляется, Рык видит перед собой Добрыню. Добрыня усмехается ему, плюет на куртку, отходит… На его место Цыган выплывает. - Ты не думай, я быстро кончать с тобой не намерен, - доверительно сообщает Рыку главарь. – Уж больно день муторный выдался, дай хоть на тебе оторвемся… И с этими словами всаживает скрученному Рыку в живот свой кулак. Тот корчится, согнуться пополам собирается, но его встряхают, заставляют стоять ровно. Рык левого парня пнуть и укусить пытается, но к нему сзади ещё и третий подходит, за волосы назад голову откидывает. Приходится воздух продымленный кусать, рвать на куски. В какой-то момент то ли Цыган устает, то ли ноги подгибаются у Рыка – падает, точнее, повисает. Цыган что-то неразборчиво кидает своим парням, те его прямо по земле ногами волокут, к бочке. Пока волокут, опять ногами Рык шевелить пытается – тогда его под ребра пинают, мол, не трепыхайся, зараза ты этакая. Кидают на землю. Рык отплевывается, на четвереньки встать пытается, не получается. Тошнит. Пробует подняться – тщетно, и за попытки получает новую дозу боли, от кого – не видно. Парочка пинков – лежит на животе, уже не рыпается, но по-прежнему скалиться. Руки за спиной скрутили, двое ещё вдобавок на спину уселись, чтоб наверняка. Цыган, уже новую сигарку прикурив, садится перед ним на корточки, снова дымит в лицо. Рык судорожно кашляет. - Значит так, сейчас ты достаешь телефон, звонишь кэпу вашему, понл? – диктует Цыган, делая новую затяжку. - Разбежался, гнида… - Не понял, - резюмирует Цыган, и кто-то рядом стоящий с ним ботинком лепит Рыку по лицу. Вспышка. В нос и рот забивается земля, кровь. Болью дышать не получается, приходится стонать, как червяк под сапогом ворочаться в судорогах, извиваться. - Повторяю. Просьбу, бля, - тянет Цыган. – Кэпа. Звонькай. Теребонькай. Хе… Эй, (свистит), красная шашечка, ты сдохла? Говорили те с волками не тусуйся. Эй, подними его за бошку что ли… Сверху сидящий парень сгребает Рыка за волосы, грубо задирает голову, чтобы шашечка красная землей не подавилась. А шашечка смеется. Смеется настолько, насколько наливающаяся гематома над глазом позволяет и кровь из носа, кровь во рту… - Высоси, гандон… Я кэп. - Тем лучше, - пожимает плечами Цыган и тушит сигарету о ладонь Рыка, вдавливая окурок ему в тыльную сторону. Рыков взвывает, но орать – не орет, как резанный, просто мычит сдавленно. - Тогда звоним другой вечерней шлюшке, - Цыган оставляет размазанный окурок у Рыка на коже, но тот её поспешно стряхивает, судорожным движением. – А то, сам видишь, нас много, а ты – один. На всех не хватит, хе… А у меня знакомая есть. Сейчас мы ей и позвоним. Мелкий такой засранец, ушастый. Как его там… Ну ты понял. - Не понял… Хуйню какую-то городишь… - пыхтит Рык, бодая землю лбом от натуги. - Мдя. Ну, мелкий такой, который… - Цыган сконфуженно кашляет. Парни вокруг ржать начинают. – Тихо, бля! Звони мелкому. На «Р» имя. Рыков перестает бодаться, замирает. Воздух об грудь ударяется – Рената… - Должок к засранцу есть, понял? Звони, давай. Живей. Где у тя телефон? Один из шакалят начинает его по карманам обыскивать, находит – в куртке. Во внутреннем кармане куртки. А прежде сажают, как больного на койке, а того всего шатает, мутит, стягивают её, трясти начинают. Когда мобильник Цыгану передают, тот фыркает: - Чё за прошлый век, брат? Даже у нас и то по-продвинутей будут мобилы… Ты где это отрыл вообще? Ладно, не моё дело… Набирай. Цыган кидает телефон на землю Рыку перед носом. Телефон маленький, бесцветный, с кнопочками – не разбивается, просто включается. Включается, и на экране фотка высвечивается. - Батеньки, - Цыган снова приседает на корточки, не притрагиваясь заглядывает в экран с детским интересом. – Да мы, бляха-муха, и не пидорасики вовсе. С девками встречаемся! Мдя… Ничё так, кстать. Я б тоже не отказался её разок… Экран тухнет – фотка пропадает. А Рык вдруг как забьется под тяжестью двух парней, как заорет. - Батеньки, словно укол в задницу воткнули… - присвистывает впечатленный Цыган. – Не сы, мальчик, не тронем мы твою девочку. Я так вообще тож занят. Но я те фотку не покажу, уж больно чести много. Ну, так чё? Звякать бум? - Да… пошел… ты… - плюет. Цыган какое-то время сидит молча, смотрит на мобилу под ногами. Потом встает, медленно выпрямляется. - Последний раз. Звони. То урою. - Шире… рот… соси… - тяжело выдыхает Рык, голову свесив. Цыган усмехается, делает шаг назад вальяжно. Чему-то кивает. - ВОТ УРОД! – вдруг воспламеняется. Воспламеняется и со всей дури по мобильнику ногой топтать начинает. Телефончик вначале держится, но потом издает жалобный предсмертный треск и разваливается на кусочки, на провода… Рык глаз не поднимает, слушает, как тот топчет. Зубы скалит, чтобы не взвыть. Фотка только на телефоне была. Больше нет. Нет фотографии той у него… Просрал, скотина. А Цыган хохочет, с торжествующим злорадством смотрит на останки. - Всё, урод, довыебывался… Новая доза боли. Стук-крови-стук-крови. Мечусь по квартире, разговаривая со стенами. - Гаденыш, как сказал бы Тюлень… Паразит! Обидеться решил, как маленький. В нос ему Олежка дал – всё! Сразу слинял! Вот же… Снова присаживаюсь в зале на диван, убавляю громкость на телевизоре. Любке что ли позвонить? Что бы приехала, переночевала… А вдруг и Олег придет?! Хотя, о чём это я, он мальчик воспитанный, не то, что эта скотина. Где же эту скотину носит?! - Ну и что нам с ним делать? - Говнюк-то живучий… - Тараканы они все такие – живучие! - Ну, пни его на прощание, а то уже не по кайфу как-то… Не шевельнуться. Все тело сковано болью. Даже дышать не выходит, мышцы рвутся на клочки. Его напоследок переворачивают ботинком на спину. Он старается не шевелиться – увидят, что в отключке, уйдут… - Спящая царевна, бля, - ржет Цыган. Возня какая-то над головой. Дымовушка почти сдохла в бочке, задохнулась. - Сваливаем… Шаги. Чьи-то сапоги мнут землю прямо рядом с его головой. Наконец, голоса растворяются, теряются. Рык пытается встать – не выходит. Вдруг что-то обожженной кожи на лице касается – невольно вздрагивает, дергается в сторону. Всего лишь дождинка. Отнимаю нос от книжки, смотрю на часы. Не придет, скотина. Да и Любке поздно звонить – мама её не отпустит. Придется всю ночь сидеть со светом. Вдруг за окном как бабахнет! Роняю книжку, вскакиваю. Гром, всего лишь гром. На локтях ползет – три рывка – скрюченные пальцы тянутся к поломанной пластмаске. Сгребают останки, сжимают в кулак, царапая острыми краями кожу. Провода мертвые свисают. Бодает лбом землю, снова. - Сука… Закрываю окна – чтобы на подоконник не налило. Иду на кухню, делаю себе какао. Тупо верчу в руках свой телефон сотовый – звонить не позвоню, но посомневаться – посомневаюсь. Разжимает руку – останки на землю беззвучно ссыпаются. Рывком встать силится – сковывает рвотным порывом, удерживает в себе, сплевывает. Встает на четвереньки, пытается по бочке встать. Бочка опрокидывается, из неё пепел летит с шелухой, с грохотом глухим. Падает головой в пепел, отдышаться пытается. В глаза дождь капает. Где носит эту скотину?! Надеюсь, он уже дома… Волочит сам себя, одной рукой ведя по земле куртку, второй – за гаражи придерживаясь. Нельзя куртку бросать – мать уши оторвет… Снова гром – даже с закрытыми окнами всю квартиру сотрясает! Вот же… Тангенс бы ополоумел, хорошо, что его увезли. Мне и одной нормально… Сижу под столом, укутавшись в одеяло. - Пьяный, ба-а… Куда прет-то? - Ужас какой, не смотри на него, а то еще шизофреником окажется… Падает на сиденье, отыскивает рукой поручень перед собой. Трамвай уже почти пустой, только бабы какие-то у дверей ежатся. Кондукторша шаркает к нему, трясет грубо его за плечо, что у парня чуть голова с плеч не слетает. Сучка, и так всё плывет. Сейчас как выблеваю вам тут, будете знать… - Мужчина, платите за проезд, - гнусаво требует тётка в жилете. Он косит глаза – рыжее пятно. Молчаливое рыжее пятно. Съеживаюсь под одеялом, носом об колени бьюсь – что слезы из глаз! Мне и одной нормально, хорошо, что Тангенса забрали… Его начинают толкать, чуть ли не бить по голове. Не выдерживает – падает на два места, куртку роняет. - Ах ты ж мурло поганое! Пьянь! Вон – говорю! Чавой разлегся, а?! Мерзавец! Смотрит на пятно рыжее и не поймет – чего оно его бьет? И почему стука колес трамвая не слышно… Домофон. Домофон играет – дождь за окном переигрывая. Вскакиваю, чуть не падаю, запутавшись ногами в одеяле, выбегаю из комнаты в коридор… Люба?! Мама?! Папа?! Вы вернулись?! Хватаю трубку – та вначале падает, виснет на шнуре, непослушными руками перехватываю её, прижимаю к уху. - Кто?! - Открывай. Пока лифт за стеной протяжно тужится, поднимаясь, сижу в прихожей. Может, мне показалось? Не может же это его голос взаправду быть. Хотя, я ведь сама сказала – в любое время. Вот же… Долго он что-то едет, уже беспокоиться и без того начинаю. Стук в дверь. Поднимаюсь на цыпочки, заглядываю в глазок. Черная башка. Громко, с треском открываю замок, грубо распахиваю дверь и успеваю вальяжно выкрикнуть, устроив руки в боки. - Скотина! И тут эта скотина на меня падает.