Мир, который без меня. (Альтернативный гей-роман).Книга 3.

      3.1 WHY? (Почему?)       Рою не спалось. Он мучился уже часа четыре, но так и не преуспел в попытках побороть это. Накануне он разговаривал по телефону с Энди, и теперь его грызли сомнения. Голодные и ненасытные. Энди сообщил, что сдал билет и теперь прилетит позже и даже чуть опоздает на пресс-конференцию. Это уже второй раз за последние два дня. Нет, речь не о пресс-конференции, а о том, что он задерживается. И чем больше он задерживается, тем больше Рой не один. Конечно! Кто бы сомневался?! Серебристые лисицы. Вообще, они обнаглели в последнее время настолько, что Маккене теперь и в туалет в одиночестве сходить не удается. Рой уже не в шутку думает, что это Энди так их надрессировал. Рой уже пять раз спускался в гостиную, шесть раз поднялся в студию, но даже жалкого подобия сна так и не смог обнаружить. Можно, конечно, собраться и перетереться в клубе до утра, но Рой не хочет. У него пошаливает сердце, а завтра надо выглядеть… Креативный, независимый, раскрепощенный, свободный… а, да! Еще и сексуальный. Пресса стабильна, предсказуема и консервативна, и так из раза в раз. Рой же напротив – нестабилен и непредсказуем. Одним словом - имидж. Хотя, если честно, это – дело техники исполнения. Маккена злится. На кого, правда, он не знает, но упорно продолжает это делать. В общем, вариантов несколько: на себя, потому что ему несколько больше, чем слишком нужен Энди. На Энди, потому что тот не вылезает из гастролей, а вместе с этими гастролями всякий раз упаковывает время, и оно останавливается. На время – за то, что оно так быстро течет в категории жизни, и так медленно в категории ожидания. Через три недели ему стукнет… Рой боялся даже думать об этом, не то, что произнести вслух, а у него так и не было этого самого времени, чтобы как следует подготовиться. Еще он никак не мог себе простить, что Энди, перевалив тридцатилетний возраст, все еще выглядит лет на двадцать шесть. Стив до сих пор зовет его «деткой», и он ею и остается. Параллельно Рой злится на азиатский кризис, потому что его раздражают сводки о вечно скачущих котировках валюты. И что-то там с нефтяными барелями. Они каким-то образом то и дело касаются его, хотя он сам никоим образом их не трогает. А еще эта белобрысая девка, с которой Энди танцует в своем шоу. Маккена отмечал, что она до одурения красива и упорно не видел, что она до безобразия талантлива, и это – основная причина, по которой тот не мог удержаться. Конечно, они не говорили об этом, но Рой точно знал, что лучше не говорить. Энди не станет врать, сам он уверен, к чему тогда детализация? У Маккены были огромные неразобранные кучи разных раздражающих факторов, которыми он пытался завалить одну единственную реальную причину – почему? Почему Энди до сих пор с ним? Десять лет изо дня в день этот вопрос выдвигался на первый план, а Рой до сих пор не нашел на него удовлетворительного ответа. Нет, он, без сомнения, отчетливо понимал, что до сих пор irresistible , опуская то обстоятельство, что тратит все больше и больше сил, чтобы это так и было. Можно, конечно, играть с самим собой в догонялки. Сам убегаешь, сам себя догоняешь, только вот зачем? Бег на месте с препятствиями исключает состязательность, и этот извечный вопрос «почему» вновь торчит посреди жизни, как шип в стуле. Рой уже начал догадываться, что устал держать себя в куче различных форм, но альтернативы не было, и он упорно продолжал. Ему иногда хотелось запустить гантелей в тренера по фитнесу, а после пойти и разгромить косметический салон. Или взять гантель и убить тренера в косметическом салоне, чтобы ни от того, ни от другого не осталось и следа, но возвращался парень… Обана! Какое-то не то определение, хотя… Энди до сих пор оставался мальчишкой. Он несся по жизни, и та уже нередко страдала одышкой, стараясь за ним поспеть. Маккена давно перестал его догонять, смирившись с тем, что так и так придет вторым. Неплохо. В его-то возрасте. Рой улыбнулся. Это надо было такое сказать, когда он, взмокший и задыхающийся, почти ослепший от напряжения, взмолился: - Энди, если ты сейчас не остановишься, я сдохну. По-любому, сдохну. - Э-э-э! Нет! Постой. Потерпи. Не хочешь же ты сделать из меня некрофила, потому что я точно не собираюсь останавливаться. Нет, он, конечно же, остановился, когда почти им стал, но Рой почему-то после этого выжил. Почти. И как-то неожиданно. Маккена размышлял на тему своего падения с моста. Теперь, по прошествии более, чем десятка лет это выглядело однозначно. Он передумал тогда, но не удержался, и всего этого могло бы не быть, если бы удержался Энди. Кто дает человеку судьбу? Кто, не задавая вопросов, закладывает в нее варианты ответов? Не стоит этого делать. Да, парень сказал эту фразу тогда, хотя сам сделал. Стоило? Слишком дорого, но он заплатил, выбрав этот вариант ответа. А Роя мучают угрызения совести. До сих пор мучают. И совесть какая-то бесконечная. Уже сгрызли бы, так нет. Растягивают удовольствие. Маккена поворочался еще, встал и спустился в гостиную. Шестой раз. Луч от фонаря дремал на спинке дивана. Как, впрочем, и всегда. Если бы Энди понимал его немой язык, он многое узнал бы о Рое. Хотя бы даже то, что Маккена чуть ли не решился вчера начать печь пирожки. Шутка. Рой с пирожками? Взаимоисключающее понятие. Статуя его свободы в фартуке и перепачканная мукой? Что-то как-то не то. Она будет молчать, довольная тем, что пирожки иногда печет Энди. Черт! Тот может все. Статуи его не интересуют, и он с удовольствием ремонтирует Роеву. Аккуратненько так, чтобы Рой не заметил. Может, кофе? Энди бы его убил, но ведь его же нет, следовательно… Маккена - как воришка в чужом яблоневом саду. Но ведь так вкуснее. Точно. Кофе. Ирландский. «Джемесон» ему не нравится, а в кофе сойдет. К тому же Рой никак не найдет в себе серотонин. После звонка Энди уровень его рухнул настолько, что, похоже, ушел в землю. Рой производил изыскания, но… Маккена заварил кофе. О, нет! Только не это! Он забыл покормить кота. Он вообще забыл о его существовании. Наверное, эта тварь шлялась где-то весь день, а теперь явилась и качает права. Это случилось с Роем четыре года назад, когда Энди вернулся и привез с собой это. Это выглядело жалко, и Роя передернуло. - Соглашайся. Этот мужик будет жить с нами. Не знаю, как все остальное, но согласись, яйца уже крутые. - Что-о-о? Мы же договорились, что кроме Стива здесь не будет мужиков. - Все верно, но я не мог же оторвать от него половину. Кот действительно состоял из двух разных половин. С одного бока он был равномерно шоколадным, а с другого - до отвращения белым. Энди смеялся. Даже имя не надо придумывать. Он – Рой плюс Стив, то есть Рости. За это время Рости вымахал в здоровенную животину весом с хорошую среднюю собаку. Он обожал Ольгу, потому что она его кормила, Энди, потому что он его гладил, и терпеть не мог Роя. Впрочем, у них это единогласно и обоюдно. Когда Энди уезжал, Рости перемещался к Ольге, потом транспортировался обратно, о чем парню знать было необязательно. Он и не знал. Теперь Ольга уехала к какой-то, мать ее, тете, и кот остался с Маккеной. Мать ее, тетя заболела как-то очень не вовремя, что в свою очередь тоже злило Роя. Рости тоже выглядел бедным, и Рой смягчился. - Что, уродище? Шляешься от безделья? Виски будешь? – спросил он, глядя на сидящего поодаль кота и, выждав минутку, подытожил, - И правильно. От алкоголя разрушается печень. Выглядишь хреново. А я, пожалуй, буду. - М-мау, - озадачено подтвердил кот. - Тебе надо работать над произношением. Оратор из тебя хреновый, как, впрочем, и из меня. Здесь мы с тобой похожи. Хотя, со своим произношением я, как видишь, тоже сижу один. Выходит, он кинул нас обоих. Нам бы подружиться уже наконец. У нас много общего, и главное то, что и тебе, и мне нужен Энди. Видишь, какая штука получается, брат? Рости эта мысль не вдохновила, и из всех далее предложенных Маккеной вариантов он выбрал еду. Маккена покопался в холодильнике, нашел что-то, бросил коту и отправился допивать кофе. Рой откупился, и кот исчез так же неожиданно, как и появился. И, слава богу! Еще не хватает убирать за ним лоток. Похоже, Рости понимал всю серьезность проблемы, потому и гадил где-то за пределами досягаемости Роя. Маккена еще побродил по гостиной и поднялся в студию. Все плохо. Даже хуже. Так хуже, что дальше некуда. Время кто-то украл. Просто выгрыз из него кусок между звонком Энди и моментом, когда тот должен вернуться. Рой полежал на одном боку, на другом. Сна ни в одном глазу, ни в голове, ни в заднице. Просто нет, и все. И Энди просто нет, и все. Черт! Все неправда. Все дороги ведут в Рим. Ни фига они туда не ведут. Все дороги ведут к Энди, потому что он и есть Рим. Самый настоящий. С нешуточными страстями, с сумасшедше-глубокими глазами, с этим зверским сметающим темпераментом. Попав в него однажды… Маккена улыбнулся. Аллегория слов. Так вот, попав в него однажды, выбраться уже невозможно… Рим есть Рим. Царь царей. Маккена закрыл глаза. Вот он, Энди. Это почти осязаемо. Голос, запах, ощущения. Человек. Человечек. Колокольчик. Звоночек. Мальчишка в свои тридцать. Изменился и не изменился. Рой целует его, пластает, а он дрожит, потому что… Энди знает, как Маккена любит. Он и в пятьдесят будет так делать, потому что Рой – его первоматерия, его всематерия. Черт! Никотин нестабилен. Опять его уровень ниже критического. Он никогда не бросит курить. Да и надо ли? Рой сел на кровати. Образ парня исчез. Наваждение осталось, густо сея флюиды. Внутри все опять рушится. Валится с грохотом с полок, смешивая реальность. Что-что, а творить хаос в организме Маккены… Энди совершенен в этом занятии. Да еще эта проклятая пресс-конференция. Нудное, раздутое мероприятие. Сериал плюс книга. Это взорвало телевидение и общественное мнение. Рейтинг зашкаливает, мир бушует. Сегодня телевидение выплеснуло в массы последнюю финальную серию, и завтра волны отката потянут за собой тяжелые камни. Скандал войдет в апогей. Наверное, о такой популярности страшно мечтать, а Рою хочется закрыться в студии, и чтобы никого. Только Энди. С годами приоритеты костенеют, покрываясь непробиваемой оболочкой и выстраиваясь в определенный порядок. В конечном счете приходишь к выводу, что все не имеет значения, за исключение тех, кто делит с тобой жизнь. Миллион лет тому назад, наверное, во времена, когда динозавры еще не определились, дохнуть им или нет, Энди выдвинул Рою одно единственное условие, выполнить которое для Маккены оказалось много сложнее, чем выжить тем же динозаврам. «Я хочу, - сказал парень, – чтобы ты был прежним. Не тем, который рухнул с моста, а тем, которого я выловил под ним». Вот так. Ни больше, ни меньше. Рой хорошо понимал, что это значит. Он сдохнет, но сделает. Он будет ходить по краю обрыва. По самому крайнему его краешку. Он заставит Энди бояться, и бояться до одури. Это его условие, и он не скажет о нем вслух. Мысли Маккены тянулись изощренной канвой, трансформируя одну тему в другую, и он не заметил, как начал плотно думать о романе. Завтра на человечество сразу рухнет огромная куча всего. Жаль. Человечество жаль. Оно разделе′нно воспринимает альтернативные отношения и нередко впадает в безудержное раздражение, хотя зря. Это вряд ли что-либо изменит, разве что выплеснет в никуда тонны опасной энергии. Молодец, все же, эта Бернарда Лави′на. Написать сценарий, а теперь еще и книгу – достаточно смелое решение. Тем более для женщины. А ведь она еще и натуралка. Рой почувствовал гордость. Он был горд тем, что кто-то так же, как и он не побоялся сказать то, что думает. Все-таки интересная штука – провидение. Как оно работает – непонятно, но оно свело Энди и Бернарду, и в соединение своем они оказались тем магнитом, который притянул к ним и всех остальных. То маленькое интервью, которое парень дал журналистке, оказалось зерном, упавшим в благодатную почву. Видимо, флюиды и афродизиаки Энди настолько поглотили женщину, что… В общем, ничто не предвещало ничего. Они просто сидели в кафе, и Бернарда записывала в блокнот ответы Энди. А потом, когда наброски были сделаны, и кофе закончился, Бернарда почти решилась задать ему вопрос, который, как выяснилось, интересовал всех. По сто первому разу. Ну, и ее в том числе. Ориентация. На этом месте будет прилично удивиться, но, нет. Как же без нее? Без ориентации. Парень, ничуть не смущаясь, ответил: «Да». Почему это так волнует всех? Неужели понятие любви столь ограничено, что вызывает недоумение? Вот если бы эта тема так старательно не раскручивалась, люди перестали бы воспринимать ее так болезненно. Ненужными стали бы парады, демонстрации и тому подобные вещи. Они бы просто потеряли смысл, но никто не решается объяснить это людям. А дальше Энди сказал фразу, которая плотно застряла поперек сознания Лави′ны. «Телевидение упадет в обморок, предложи ему кто-нибудь подобный сюжет. Люди боятся, а страх порождает невежество. Толпа, шагающая в ногу ровной колонной, и надо обладать мужеством, чтобы сделать шаг в сторону». - Как вы решились на… ну… скажем так… - Видите, - улыбнулся Энди. – Вы не можете даже произнести это вслух. Мне проще. Я не иду в этой колонне, просто потому что не хочу. Вы ведь журналист, во всяком случае, считаете себя таковым. Насколько я понимаю, смысл подобного занятия - это вскрывать фурункулы, так давно назревавшие в обществе. Да, последует грязь, но потом всем станет легче. Хотите, я вам помогу и произнесу для вас то, что вы не смогли? Энди улыбнулся. - Вы хотели спросить, как я решился любить его? Я отвечу. Я не выбирал. Я всегда его любил. - Вы – смелый человек, Энди. - Отнюдь. Я обычный человек. Такой же, как и вы, - а потом замолчал и улыбнулся, и госпожа Лави′на поняла, насколько он свободен. – Не обижайтесь, но ваша статья для девочек-фанаток. Она вряд ли изменит мир. Стоит ли мучиться? Может, выбрать другое занятие? Бернарда думала. Слова Энди не шли из головы. Она злилась, а это отличный признак. Наступил момент, когда она поняла, что почти осязала их. Смысл лежал на поверхности. Просто наклонись и возьми. Он прав. Она напишет статью, только он останется свободным, а она не испытает ничего. Бернарда позвонила через несколько дней. - Студия господина Гейла Маккены, - произнесла Ольга, и Бернарде стало легче, ведь она уже решилась набрать номер. Кто там из великих сказал? Может, даже и Наполеон, что главное ввязаться в драку, а разбираться придется по ходу. - Добрый день. Могу я говорить с господином Энджио Джалалли? - Как вас представить? И тут Лави′на поняла, что не знает, что сказать. Вряд ли Энди вспомнит ее, но парень вспомнил. - Я знал, что вы позвоните, - начал он, почти минуя приветствия. – Я почувствовал. - Я хотела бы обсудить с вами сценарий, - ответила Бернарда и поняла, что последний спасательный трос только что сгорел за ее спиной. Сценария у нее не было, хотя она и собралась его обсуждать. И вообще, сценарии – не ее профиль. Она делала по ним курсовик, но это было тогда, когда динозавры все-таки определились и решили вымереть. Ей, конечно, проще всего последовать их примеру, но голос Энди отсекает эту возможность. - Вы шутите?! Она шутит, конечно, но он говорит так, словно кто-то принес ему на подносе его готовую заветную мечту. - А вы хотите, чтобы это было шуткой? Можно по-разному пилить под собой сук, но умный человек десять раз подумал бы, какой вначале выбрать. Вот если бы под ним мягкий мох… но нет. Разросшийся терновник. - Знаете? Я когда увидел вас, испытал надежду. Не знаю почему, но мне так показалось. - Знаете Энди. Честно говоря, у меня пока кроме вдохновения ничего нет… - Так это же хорошо! Значит, не надо будет ничего менять! А то вдруг бы мне не понравились главные герои… - Я бы хотела пригласить вас на роль главного героя. В телефонной трубке повисла тишина. Время как-то споткнулось, и теперь стоит на одном месте, поглаживая разбитое колено. Впрочем, оно имеет право. В сравнении с бесконечностью его пути эта заминка будет меньше, чем точка. Кусок от точки. Это тоже расстояние, но… - Как это? Рой задремал. Во всяком случае, можно было именно так думать, потому что его перестали мучить мысли. Подушка пахла Энди, и Маккена растворил себя в этом запахе. Вообще… В этот момент звякнул телефон. Эсэмеска сообщила, что Энди сел в самолет. Время вновь перепугалось и шарахнулось в обратную ото сна сторону. Сейчас начнет сглатывать минуты, приближая Энди все ближе. Дурацкая вещь – самолет. Каракатица с растопыренными отростками. Маккена никогда не мог понять, как она летает. Да какая разница? Пусть летает, как хочет. На хрена Рою аэродинамика? Как, в принципе, и среднеазиатский кризис. Вот тебе на! Раздражает. Тем более, если думать об этом в пять утра, так толком и не сомкнув глаз. Завтра он будет выглядеть помятым. Вот тебе еще раз на! Как продолжать оставаться irresistible, когда тебе полтинник? Можно сдохнуть в спортзале и кончиться в косметическом салоне, но мяться от этого будешь ничуть не меньше. А Энди только тридцать, и он так не мнется. Черт! Еще эти среднеазиаты со своим кризисом. От них мнутся мысли. Рой вообще ничего не понимает в политике. А Энди понимает. И Стив понимает. Они ему объясняли, только это была провальная идея. Древнекитайская грамота на глиняных табличках в безлунную ночь. У Стива с Энди много общего. Секс, танцы, политика, кризис. Металлическая палка, опять секс… Так, стоп. У Роя со Стивом тоже много общего. Секс, дружба, идеальные отношения… Что еще? Ладно, для начала неплохо. Он потом подумает и вспомнит, что еще. У Энди с Роем тоже много общего. Секс, выставки, жизнь, дом, постель… В конце концов, у них одна ванна на двоих и шкаф. И Энди кладет грязное белье в ту же корзину, что и Маккена. Стив-Стив… У них троих секс на троих. Нет, не втроем, а на троих. Что ж, вполне даже. Можно еще чего-то пытаться, пока тестостерон подскакивает, потому как, когда перестанет, то и… Нет, что угодно, только не это. Пусть лучше зашкаливает. Куда деть избытки, можно придумать. Рой тут его вчера искусственно поднимал. Пока канал не пересох, и он поднимается по накатанной. Ну, и что, что полтинник? Поднимается же. И все поднимается. Даже давление иногда. Энди запретил ему пить. Пить вообще. И пить кофе. А без кофе – какой тестостерон? Да и вообще… Энди тридцать. Он великолепен. И Маккена великолепен. Только по-другому. Есть же разница в трехлетнем коньяке и четвертьвековом? Нет, никакой. Рой никогда не понимал его вкус, потому что всегда мешал запах. Маккене – что один, что другой - без разницы. Не катит. Лучше перенести это сравнение на виски. Есть же, в конце концов, разница между брендом от года и от двенадцати лет? Есть. И то, и то вкусно по-разному. Приятный такой звукоряд, в котором по всем нотам диезом долбит секс. Даже в виски. Ну, Фрейд! Ну, умница! Уж, где-где, а тут Рой разбирается. Потому и согласен с Фрейдом. Есть сексуальная энергия, есть жизнь. Нет ее, то и… Лучше не думать. Начинает тошнить. Две недели нет стабильности. И это в возрасте Роя. Он, конечно, пару раз сходил в темные комнаты, раза четыре спал у Стива, но… нет стабильности, потому что нет Энди. И в коридоры-то он ходит больше для тестирования. Ну, чтобы не пропустить момент, когда его возраст проступит татуировкой на лбу… Мысли пьяно заплетаются в уставшей голове. Легкая дремота валит Роя в пропасть. Среднеазиатский кризис, залитый виски как-то отступает, и мозг распускает перегруженные извилины. Шесть. За окном по-деловому волнуются птицы. Выспались и сообщают об этом. Семь. Навязчиво звенит будильник, сообщая Рою, что он тоже выспался, и ему плевать, так это или нет, а вот Рою не плевать, потому, как он не выспался. В голове расплавленное болото из мозга, кофе и перепревших мыслей. И консистенция жидковата. Как-то быстро перетекает из стороны в сторону при любом наклоне головы. А, в принципе, плевать. Семь, и это значит, что самолет Энди приземлится через два часа. Пресс-конференция тоже начнется через два часа, но это вторично. Важнее, что самолет сядет в это время. Он, правда, будет шуршать колесиками в обратную от Роя сторону, потому что кто-то запроектировал так взлетно-посадочную полосу, словно хотел еще чуть–чуть продлить полосу препятствий, но это – как волна. Разгонится, затормозит и потянет парня в обратную сторону. Маккена спустился в гостиную, налил воды и остановился, глядя на погасшие панно. Реле освещенности сработало, позволяя солнцу подсвечивать изображения. Маккена улыбнулся. Года три назад Энди улетел с гастролями в Канаду, а когда почти вернулся, Рой улетел в Европу с экспозицией. Через три недели Маккена вернулся, но вновь улетел Энди. Улетел и остался. Маккена хорошо помнил свои ощущения. Он вернулся в гордом одиночестве, потому что настроение не составило ему компанию. Было уже темно, и Рой нехотя открыл дверь. Открыл и понял, что настроение его вернулось предыдущим рейсом. Он вошел и… Вся стена между тумбами и полками бесконечной кухонной мебели, словно светящийся экран, демонстрировала канву фотографий. Срезы девяти счастливых моментов, где они вместе. К одному снимку прикреплена бумажка. «Я буду любить тебя вечно». Небрежный черный фломастер. Слова наискосок. Слева направо и чуть вверх. Бешеная энергетика. Роя передернуло. Вместе с тестостероном. Энди мог бы не говорить ничего. За всю жизнь. Ничего и никогда. Только это. А дальше по ступеням лестницы: Воздержание не всегда полезно. Для Стива тоже. Советую провести интенсивные тренировки. Ничего не говори после. Советую подготовиться. Вернусь неожиданно. Вот он весь Энди. Воспоминания уютно ложились в ячейки души. Они удобно сооружены и подходят по размеру. Рой поднялся в студию и встал на тренажер. Кардионагрузка. Хорошо, что не кардиостимулятор. Двадцать минут, и он вновь свободен, прекрасен и независим. Ну, почти. Программа поделена на несколько частей. Повторный просмотр заключительной серии. Презентация книги. Непосредственно пресс-конференция. Лотерея по выигрышу бесплатных подарочных двадцати пяти экземпляров с автографами автора и актеров, сыгравших главные роли. Дальше продажа книг, кучи фотографий на память. Фуршет и различного рода мелочевка. Воздержание не всегда полезно. Особенно рядом с Энди и до пяти вечера. Между половиной шестого и восьмью надо успеть быстро-быстро и много-много раз, потому что с восьми у Стива алкогольный марафон, а в одиннадцать клуб, если, конечно от него что-нибудь останется, откроется для посетителей, не считая той сотни человек, что приглашена на закрытую вечеринку для друзей. Господи! Рой почти заскулил. Он прожил одну и ту же жизнь трижды. Физически, в фильме и в романе, но так и не смог ничего изменить. Энди трижды умирал, и сердце Маккены едва выдержало это. Ольга трижды восклицала: «Мальчик мой!», а Энди только улыбался и говорил: «Я бы и сейчас, не колеблясь, согласился бы на все». Рой последний раз взглянул на себя в зеркало. Ну, вот, он вполне может ехать. Сейчас перешагнет порог и сразу ступит на пьедестал своей статуи свободы. Только бы не поскользнуться. Вот только засунет подальше, поглубже свою ложь. Уже достаточно продолжительное время он лжет Энди, и это его напрягает. Он ни за что не признается никому, что статуя эта лишь снаружи сияет великолепным начищенным металлом, а внутри давно прогнила до основания. Не нужна она ему, эта проклятая статуя, но… Помни, Рой, ты свободен, прекрасен и независим. Ну, почти. Энди достоин такого его, а не того, что решил купить себе теплый пуловер и сидеть в нем на балконе… Нет! Только не это! Не в этой жизни! Это не ускользнуло тогда от взгляда Энди, но он сделал вид, что не видит. Хочешь быть свободным - будь, только, знаешь что, Рой… Я не думаю о том, в пуловере ты или нет, появились у тебя морщинки или нет… Мне все равно, потому что я буду любить тебя вечно. Любого.       Маккена сидел в зале и смотрел на экран. Хороший сериал. Жизненный. Это, конечно, мотивы их жизни, но этого достаточно. Есть вещи, которые только для двоих. Он почему-то подумал про Бернарду. Про то, как впервые увидел ее. Он только что вернулся из командировки. Самолет измучил его. Благо, пакетов для тех, кто летает так же, как он, было в достатке. Теперь ему хотелось в душ, в кровать, и чтобы проснуться, а Энди рядом, и желательно, чтобы весь набор сразу. «Вот черт», - решил он, когда увидел у дома незнакомую машину. - Вот черт! – воскликнул Рой, когда увидел в гостиной незнакомую женщину. - Рой! – Энди бросился ему навстречу. - Люблю тебя, детка, - признался Маккена, будучи не совсем уверенным, что можно сказать большее. - Это Бернарда, - радостно сообщил парень, указывая на гостью. - Мне следовало бы догадаться, - без энтузиазма признался Рой. - Здравствуйте, Рой, - Лави′на улыбнулась. - Стараюсь. - Простите? – не поняла Бернарда. - Здравствовать, но, похоже, это откладывается. - В смысле? - Я надеялся блевать, потом принять душ, потом трахаться, но теперь вместо всего этого – вы. Надеюсь, вы того стоите. - Рой! – возмутился Энди. – Как тебе не стыдно?! - У себя в доме мне обычно не бывает стыдно. Даже, если я сейчас разденусь, и начну… - Не думаю, что меня это убьет. То, что пишут о вас, сильно… - Я лучше? - Вы хуже. - По крайней мере, честно. - Не совсем. Вы – гораздо хуже. - Обычно я нравлюсь женщинам, - чуть заинтересовавшись и слегка смягчив тон, начал Маккена. Пожалуй, в ней что-то есть, в этой Бернарде. - «Обычно» не подразумевает всегда, - твердо заключила Лави′на. - А вам палец в рот не клади. - Не припомню, чтобы я горела желанием облизывать ваши пальцы. - Энди, что это? – недоумение Маккены было почти реалистично. - Это – женщина, которую со временем ты будешь обожать. - Должна быть сильно аргументированная причина. - Фильм! Вернее, сериал! – воскликнул парень. - Ты уже купил мне клетчатый плед и кресло-качалку? Энди, я не смотрю сериалы. - Думаю, с этого начнешь. - Так. Я все понял. Блевать буду не скоро. В кровать лягу еще позже, а трахаться – в следующей жизни, - заключил Рой, нервно отодвигая стул, чтобы сесть за стол. – Дай мне лист бумаги и ручку. Буду конспектировать. Пушечное ранение головы на вылет, знаете ли. Боюсь, услышав последний аргумент, я позабуду первый. И, кстати. Полерни все это кофе. Пожалуйста. - А вы мне нравитесь, Рой, - вдруг сказала Бернарда, и Маккена потерялся. Ничего необычного она не сказала, хотя сказала весьма необычно. – И, знаете, чем? Вы последовательны. И последовательно убеждаете меня в том, что я не отступлюсь. Герой вашего плана всегда привлекателен. Вы – независимы, самоуверенны и точно знаете, чего хотите. У вас есть принципы, и вы не озадачиваетесь тем, нравятся они кому-либо или нет. Конечно, вы не собираетесь спасать мир, но это для Крепких Орешков и Рембо… - Мир меня не интересует. Если и надо кого-то спасать, то это точно не его. Он утонул уже настолько, что дышать точно не будет. - Так ты согласен? – с надеждой воскликнул Энди. - Разве тебя когда-то интересовало мое мнение? Может, ты согласишься спасти мир? - Если только от тебя. Прошло уже три года. Обожать Бернарду Рой так и не начал. Обожание – какая-то слишком трудная для Маккены категория чувств. То ли клетки, отвечающие за подобные характеристики, в нем были не заложены, то ли они были заложены, но отмерли, как рудименты или атавизмы (вспомнить бы, что из них), не оставив даже отростка, но Рой ни разу в жизни не страдал приступами обожания. Несмотря на подобную печаль, Лави′не все же удалось отвоевать в его сердце небольшой, но уютный уголок. Соседство было великолепным, и Бернарда с удовольствием посещала свою резиденцию. Селяне приняли ее сразу… Короче, Рой не вошел с собой в противоречие, а, значит, у мира был шанс еще какое-то время спокойно дрейфовать в пространстве. В свою очередь Бернарда вполне соответствовала эротическому представлению Роя о мире, что намного упрощало дело. Она была какого-то неопределенного возраста. С одной стороны он вполне опускался до возраста Энди, с другой, почти достигал лет Маккены. Худощавое телосложение, вечные и неизменные джинсы, унисекс-стрижка и неспадающая улыбка составляли небольшой список тех качеств, которые мирили Роя с ее совершенно невыигрышным полом. Кроме того, очень скоро Маккена понял, что она талантлива, что и дало ей бессрочный пропуск в его сердце. Помимо всего Лави′не посчастливилось уродиться брюнеткой, что в немалой степени прибавляло ей шансов в категории восприятия Роя. В общем, все яйца удачно легли в одну корзину, которая вполне удовлетворила Маккену. Кроме всех вышеперечисленных достоинств Бернарды у нее оказалось еще одно – удивительная способность убеждать людей в том, что им что-то надо. В этой цепочке удачно складывающихся обстоятельств у Роя было почетное второе после Энди место, хотя ни тот, ни другой даже ни разу не подумали об этом догадаться. Трудностей так же имелось в достаточном количестве, что делало весь процесс еще более привлекательным. Другой вопрос, что Маккена делал вид, что никоим образом не участвует в процессе кроме, как оказывает материальное вспоможение и снисходительно терпит все это. Никто и не спорил, хотя все давно поняли, насколько он увлекся. Вообще, любой творческий процесс оказывал на Роя магическое действие, и он готов был принять любое его проявление, лишь бы оно взрывало заплесневелые общественные устои. Итак, Рой смотрел на экран и размышлял, как из ничего, набирая обороты, произрастало то, что теперь пускает мощные корни. Общественность негодовала, но это было где-то за пределами конференц-зала, и Рою было, мягко говоря, плевать на это. Слюны у него доставало, ибо всю жизнь он практиковался в том, что жил, как считал нужным. Да, он жил, как считал нужным. Любил, как считал нужным и дружил тоже, как считал нужным. Он действительно был свободным. Не от себя, конечно. От общества. С обществом его связывали чисто технические связи и налоги. И дело было не в его ориентации. Дело было в его неприятии огромных толп, следовавших за единственным пучком сена, которого, оказывалось, хватало далеко не всем. Те задние продолжали следовать за передовыми, надеясь, что и им когда-нибудь что-то достанется. Святым убеждением Маккены был постулат: если общество не принимает его таким, какой он есть - на х.. это общество. Сериал снят. Книга отпечатана, и теперь обществу придется как-то с этим мириться. Это не проблемы Роя. Это проблемы общества. Пусть оно с этим и разбирается. Маккена повернул голову, чтобы взглянуть на Стива, а Шон положил ему на колено ладонь и легонько сжал. В этом жесте было куда больше смысла, чем во всех словах, которые Стив и заложил в него. С ума сойти! Двадцать лет неизменно идеальных отношений. За это время они стали только глубже и крепче. Двадцать лет этот человек составлял одну из огромных частей его существования. Составлял, составляет и будет это делать вечно. А Стив красив до сих пор. Сумасшедше красив. Маккена довольно часто приходил к этому выводу, но продолжал удивляться всякий раз. Шону к лицу его возраст. Придает благородную чеканку, в которой детально проступает каждая черта. Он до сих пор его Терра инкогнита. Рой всю жизнь думал о нем именно так. Терра инкогнита его жизни. Огромный экзотический остров, дрейфующий в изумрудно-перламутровой воде. Ныряй в нее, собирай переливающиеся жемчужины, но дна не достигнешь никогда. Мягкий ласкающий придонный песок будет гладить ноги, увлекая погружаться все глубже, но ведь не затянет зыбучими песками, отпуская, чтоб успел хлебнуть воздуха, оказавшись на поверхности. Двое мужчин. Стив и Энди. Двое самых важных людей его жизни. Приятная теплая волна прокатилась по телу Роя. Несомненно, на свете есть огромное количество более красивых, молодых, идеально сложенных, талантливых и каких угодно еще мужчин. Маккена видел их. Сотни раз. Он понимал в тот момент, что это так, но… Ни одному из них не удалось еще рушить с полок его души весь накопленный жизненный скарб. Этим двоим достаточно только коснуться его, чтобы все с грохотом валилось со своих мест от этой бешеной качки. Маккене ничего не остается, как в миллионный раз расставлять все по местам до следующей волны. Шон смотрит ему в глаза. Этот его лисий взгляд, застывший в полуулыбке! О, нет! Не смотри так, Стив! «Вот черт! Он, и правда, его кормит». Последние фразы сериала. Рой обожает этот фрагмент, но Стив смотрит сейчас на него и неслышно, одними только губами повторяет: « Вот, черт! Он и, правда, его кормит». Маккена улыбается в ответ. Последний эпизод. В кадре главные герои. Рей Макгрегори и Конти Аллали. Парень набирает в рот глоток бульона, чтобы дать Рею. В студии тишина. Даже мухи не летают, проникнувшись единым вниманием. Темно. Лишь освещенный пятачок декораций. Вокруг, затаив дыхание, сотня человек. Вся съемочная группа. Импровизированные столы с шампанским. Люди стоят, сидят, но никто не дышит. Последний эпизод для пятерых. Оператор, светотехник, звукорежиссер и двое актеров. Остальные уже отсняли свой самый необычный в жизни сериал. Нежность, текущая между главными героями, касается каждого. Это тяжело. Очень. И хорошо, что вокруг темно, потому что у некоторых текут слезы. Это, как кусок жизни, который через несколько мгновений станет прошлым. В него уже не войдешь, уже не исправишь, не переделаешь. Огромная семья в сотню человек. Кто-то уходил, кто-то работал лишь в нескольких эпизодах, но атмосфера… Это кусок жизни. Не просто роли. Не просто герои. Сейчас оператор скажет такую обычную фразу. Он говорил ее сотни раз. Но сейчас это будет приговором. ВСЕ. СНЯТО. Мгновение. Еще мгновение, оттягивающее время от первого кадра до этой последней точки. ВСЕ. СНЯТО. Не говори! Подожди! Дай еще секунду! – Это… аванс. А теперь давай выпей глоток. Тебе нужно есть. – Не могу. – А так? А так? Как? Кто теперь ответит? ВСЕ. СНЯТО. И тишина. Особая категория тишины. Фильм снят. Но не для этих двоих. И не для этих ста. Кто-то должен включить рубильник, чтобы зажглось освещение, но он не спешит. Это мгновения особой тишины. И особой темноты. Она тягучая. Вязкая. Она пропитывает дыхательные пути и застревает хлопьями. Рой смотрит на этот светлый пятачок студии, где он и Энди. Только другой он, и другой Энди. Кто-то словно протискивает сквозь него металлический кол. Под углом. Наискосок. Через левую ключицу к сердцу. Медленно так. С пониманием, как больнее. Попадает не сразу. Вытаскивает, и вновь. Только чуть изменив угол. Энди стоит, прижавшись к нему спиной, и Маккена не может видеть его лица. А надо? Он и так знает, чувствует, что тот испытывает. Рой смотрит на экран. Титры. Длинные бесконечные простыни титров. Почему сейчас он вспомнил эти последние минуты работы? Почему бережно упаковал и сложил аккуратными стопками? Как получилось так, что Маккена не просто принял сериал, он прожил его вместе со всеми. И теперь фразы… Первые фразы, когда одна жизнь кончилась, а другая не началась. Тонкая полоса между двумя, летящими в разных направлениях электричками… Когда прошлое неотступно несется назад, а будущее, сломя голову, летит вперед. Эти фразы – как названия глав открытой книги, страницы которой перебирает ветер. «Ребята, мы все же сделали это! Как я горжусь вами», - Рон Галлилей, режиссер, который, как капитан потерявшего управление судна. Здоровенный, широкоплечий, с копной золотящихся волос, собранных в хвост. – «Я делал это все три года, но только теперь могу признаться. Черт возьми! Я и, правда, горжусь вами»! Джой Вайт, сценарист, перенявший увлеченность Бернарды и писавший сценарий к последним трем сезонам. Тощий, с огромной, беспредельно растягивающейся улыбкой и бархатным голосом, вдруг всхлипнул и сказал: «Не знаю, кто и что об этом подумает и скажет, но даже, если после этого я не смогу найти работу… В общем, я бы ни секунды не колебался, если бы вы позвали меня, решив начать все заново. Я люблю всех вас. Я люблю каждого из вас». После очередь дошла и до Джима Сноу, сыгравшего Рея Макгрегори и Роя Маккену в одном лице. Этот до мозга костей натурал, полностью лишенный брутальности, но обладающий чем-то затягивающим, что Маккена так и не смог классифицировать, сыгравший гея так, что, должно быть, должен был сам усомниться в своей ориентации… Он совершенно не умел говорить, и не умел до такой степени, что трудно было представить, что он вообще может быть актером. Джим постоянно повторял фразу: «Ну, вы знаете», словно это убеждало его в чем-то. «Все, что я понял…ну, вы знаете? Я обнаружил, что иногда ты не до конца понимаешь, что реально делаешь до тех пор, пока это не закончится. Многие из тех, что сейчас здесь и тех, кого нет… э-э… спасибо вам за все. Огромное спасибо». Последние слова дрогнули душевными слезами. «Честно говоря, я не знаю, что мы тут с вами делали эти годы, но я рад, что провел их с вами. Я не могу говорить об этом, как о работе, потому что это было нечто совсем иное. Я, конечно, рад, что мне платили, но… Черт! Я бы сделал это еще раз бесплатно». Коллин Фрей. За эти годы из двадцатилетнего мальчишки, без особой надежды пробовавшего первую роль, он превратился в великолепного профессионального актера. Бесконечно ползут титры. Бесконечно ползет время. Только жизнь, разогнавшись, несется через все препятствия. И время летит мимо. Оно принесет с собой Энди. Скорый поезд с одной остановкой. Рой будет ждать его на платформе, а, значит, все хорошо.