Мир, который без меня. (Альтернативный гей-роман).Книга 3.

3.2. I STILL LOVE HIM. (Я все еще люблю его)       Рой сидел на сцене и периодически выпадал из реальности. Тонны вопросов и тонны ответов смешались в его голове, и единственное, о чем он мечтал — чтобы все, наконец, кончилось. Он уже начал хотеть есть, потому что в желудке кроме утреннего кофе — ничего. Отвечать на вопросы тоже не входило в круг его вожделения. К тому же, он ждал Энди, и это его занимало куда больше, чем все происходящее вокруг. Он думал обо всем подряд. Причем, совершенно не замечая этого. Муза в последнее время стала очень неряшливой. Хотя… Не зря же говорят, что от долгого совместного проживания биологические особи становятся похожими друг на друга. Вот и позавчера, явившись без предупреждения, муза пораскидала всюду свои платья и уселась ждать Энди. Так до сих пор сидит и ждет. Она уже успела покопаться в мыслях Маккены, извлечь оттуда идеи и теперь забавляется с ними, а Рой… А что Рой? Хочет снимать парня, что и обдумывает одновременно с музой в данный момент. Правда, она осталась в студии, а он на этой прессскучнейшей конференции. Время тащится еле-еле, словно волочет за собой тонны груза. Рой уже приготовился зевать, когда его сердце вдруг засуетилось. Оно, как собачка, начало скакать, почуяв приближение хозяина. Энди все-таки приручил его, и теперь оно хранит ему верность. Есть такая категория отношений, которая накрыла Маккену как-то вдруг и более десяти лет тому назад, и он смирился с мыслью, что ему это даже нравится теперь. Есть в этом смысл — ждать кого-то. А если не просто кого-то, то и смысла гораздо больше. Рой заволновался вслед своему сердцу, потому, как уже давно замечал, что научился чувствовать Энди. Радиус его чувствования распространялся километров на пятьдесят, и по мере приближения парня усиливал сигнал. Маккена обернулся именно в тот момент, когда Энди появился на сцене. Зал разразился радостными аплодисментами, а тот, сияя непревзойденной улыбкой, весело помахал рукой. У сердца Роя случилась кома. Оно соскользнуло само по себе и соскочило с ритма. Маккене еще ни разу не удалось подготовиться к появлению парня. Полсекунды, и вся титаническая работа по подготовке летит… нет, валится на это самое «нет», словно Энди несет с собой хаос. Рой стоит сам посреди себя и, в принципе, как обычно, не знает, что с этим делать.       Энди поприветствовал всех на сцене, подошел к Рою, наклонился и поцеловал. Просто так, потому что это было для него естественно. Запах теплого тела, остатков его любимых духов, чужого солнца и сексуальности вслед за сердцем почти загнали в ту же кому и самого Роя. И это он? Тот, который свободен? Независим? Непредсказуем? Статуя едва удержалась на пьедестале. Ее повело, и перекосившийся центр тяжести почти обрушил ее. Хорошо, что он проскочил все чакры, затормозив где-то на уровне коленей. — Вы, словно принесли с собой огромный букет энергии, — радостно заметил ведущий, и Маккена отметил, что это чуть ли не единственное умное заключение, которое ему удалось произнести собственноручно.       Вообще, Рой терпеть не мог любые ток-шоу. Ему всегда было жаль ведущего, которому приходилось беспрестанно нести всякую чушь, заполняя собой дорогое эфирное время. — Я готов, — ответил Энди, — раздать каждому по цветку. — Вы так нежно сейчас поцеловали Роя, что, думаю, многие успели позавидовать. В чем секрет ваших столь долгих отношений? Вы ведь вместе что-то около десяти лет? — Через пару недель четырнадцать. Секрета никакого нет. I still love him. (Я все еще люблю его) Сознание Маккены сделало кувырок, вошло в пике и плюхнулось на то же место лапками кверху. — Рой, — обратился к нему ведущий. — Мы только что услышали ответ Энди. Интересно было бы послушать, что по этому поводу скажете вы. В чем, по-вашему, секрет таких долгих и необычных отношений? — He still loves me. (Он все еще любит меня)       Энди улыбнулся. Это как раз то, за что он и любит Роя. Хотя, нет. И это тоже. Помимо всего. Маккена взглянул на парня, неопределенно-виновато пожал плечами и чуть прикусил нижнюю губу. Черт! Он всегда так делает! Сейчас задвинет за щеку язык… Рой, я действительно люблю тебя и, знаешь, почему? Потому что… Просто я готов любить тебя вечно. — Тебе придется ответить за свои слова, — мысленно пригрозил Энди. — Я только этого и жду, — так же мысленно парировал Рой. — Уверен? — Не сомневайся.       Вот он, извечный вопрос «почему»? И лисицы тут, как тут. Зараза! Сколько еще он будет их терпеть? Это все Стив. Притащил в свое время целую стаю, вот они и поселились. Подселились черти, собаки страшные! И ничто на них не действует. Иммунитет у них, видите ли! Ведущий тем временем пустился в мутные разглагольствования на тему отношений, но Рой почему-то взглянул на него с другого ракурса и тут же посочувствовал. Очень. Наверное, он уже давно стал психологом, потому как тут же разложил для себя на составляющие всю жизнь этого человека. Жена в засаленном на животе халате; детишки, не подающие особых надежд; пивной бар по пятницам и порнушка втихаря, когда жена посещает маму. Секса нет, потому что-то, что есть, им, вряд ли, можно назвать. В общем, спят в одной кровати, лишь случайно соприкасаясь во сне задницами. Во всяком случае, весь вид ведущего не просто говорил об этом. Он кричал, срываясь на хрип. Нет! Маккена тут же решил, лучше сдохнуть в тренажерке, чем оступиться и разбиться, когда перетянет пивной живот. И надо что-то срочно делать со вторым подбородком, пока он не отвис совсем для всеобщего обозрения. А еще… давно пора решить, делать ли новую процедуру… короче, морщины начинают его раздражать. Энди будет смеяться, но это же не его проблема. Его проблема в том, чтобы становиться все большим извращенцем, продолжая увлекаться увядающим… А он сам прекрасен. Рой сглотнул слюну. И все еще пока… Ревность почесалась спиной о натянутый нервный канат. И к психиатру пора. Шалят, шалят нервишки. Парень улыбается, поглядывает на него, мнется в кресле, почти касаясь его плечом, а потом наклоняется и… — Я голоден так, что если не порву тебя, считай, тебе повезло.       Вот уж любитель (это он об Энди) несвежего мяса (а это он уже о себе). Явно бродят мысли, а такими еще и не до того додумаешься. Ну, давай, Рой, начинай опять определять степени извращенности парня. Когда ж ты, наконец, поверишь, что плевать ему на все твои раскладки и доводы. Ну, не видит он твоих морщин и прилипших фунтов. Не интересны ему твои стремления стать лучше, потому что… Он сказал: «I still love him». — Надеюсь, — постарался, как можно безразличнее, ответить Рой, — я тоже.       Энди улыбнулся. Врет же. Ну, пусть. Я-то чувствую, как его трясет. Играй, Рой. Обманывай сам себя. Я все равно чувствую, как залпами выстреливают из тебя протоны нетерпения. Или наказать, лишив сладкого? Ну, Рой! Эх, и врунишка.       А у Маккены шипы в кресле. Ерзает, словно они впиваются в попу. Он же поменял створки на своих внутренних полках, а они не выдерживают, и хаос близок к тому, чтобы случиться вновь. Впрочем, здесь без вариантов. И так, и так случится. Определенно. — Энди, — голос ведущего впивается в размышления Роя. — Всем интересно узнать, насколько и книга, и сериал близки к действительности? Это ведь биографическая вещь? — Настолько, насколько вам этого хочется. Разве вы поверите мне, если я скажу «нет»? Не секрет, что почти всегда характер героя произведения накладывается на актера…       Дальше Энди объясняет слишком подробно, что для фанатов стирается граница между… Ага, граница. Рой начинает размышлять: «Какого черта»? Вопрос емкий и вмещает слишком много категорий этого самого «какого черта». Какого черта граница между ним и Энди состоит из пары подлокотников именно в тот момент, когда он, наконец, дождался парня и может теперь делать с ним все, что захочет. «Что захочет» гораздо обширнее, чем само приличие этого хотения. Да, он может делать с ним все, что захочет, потому что может это делать, но… Не делает, что хочет, потому что не может этого делать. В данный момент. Энди как-то не совсем случайно жмется к нему коленом, но «какого черта» граница из подлокотников предполагает нейтральную полосу? Какого черта эта пресс-долбанная конференция случилась именно тогда, когда Маккене плевать на границы? Он хочет делать все, что хочет, но полоса проклятого отчуждения заставляет его не делать ничего, и он может продолжать хотеть даже больше, чем ему влезет. Дальше Рой размышляет на тему, какого черта Энди так красив, что он сам — почти девочка-фанатка. Проклятая неразбериха в полах. Маккена понимал, что сейчас он течет от самой макушки, как эти самые особы почти также, с той только разницей, что у него не намокают трусы. Теперь он точно знает, что именно будет делать с Энди, надо только встать, послать всех… кого куда, и трахнуть его прямо на сцене. К тому же, он уже проделал это мысленно.       Маккена взглянул на Стива. Улыбается, зараза. Точно знает, лисица, что у него в голове. Наверное, Шон уже определил, что у Роя отключился гипофиз, потому, как нет никакого контроля за количеством гормонов, а они все валятся и валятся пачками. Господи, Энди! Как ты можешь что-то там говорить, когда у него самого «какого черта»? И кроме того… — Рой, — голос ведущего, как скрип гвоздя по стеклу. — Вы согласны с тем, что сказал Энди?       А что сказал Энди? Какого черта? — Воздержусь и оставлю это на его совести.       Может, сработает? У Роя тестостероновые пробки в ушах. Он ничего не слышал. Только себя. — То есть вы так не считаете, и вам было легко с Энди всегда? — Почему было? Мне и сейчас с ним легко. Трудно — это когда ищешь причины отказаться от чего-то. Если действительно чего-то очень хочешь, трудности не имеют значения…       Глоток бульона. Материнское молоко, с которым Энди дал ему жизнь. Глоток абсолютного счастья, когда все потеряно, и жизнь проиграна. Наивысшее счастье. Голое. Прозрачное. Лишенное примесей. Наверное, так приходит смерть, когда душа становится легкой-легкой. Рой испытывал разные категории счастья, но это… Оно было один раз. Только один раз. Мгновения, которые остались навсегда.       Сил не было. Ныло раздробленное колено, и тело превратилось в тянущий вниз камень. Рой хотел моргнуть, но не смог открыть глаза. Он слышал, как Энди сбежал по лестнице. Легкие веселые шаги. Усталость выбралась из укрытия, чтобы накинуть на измученное тело сонную органзу′. Он не совсем уверен, но, кажется, так ловят и крадут нимф. Это не может быть адом. Это не может быть раем. Это другой мир. Двенадцать измерений, как в зазеркалье. Мир, в котором каждая клетка, каждый волос обостренно чувствует вину, которую за что-то окружают прощением. Это мир, в котором каждое клеточное ядро, захлебнувшееся в этой вине, кто-то бережно наполняет любовью.       Сквозь сон Рой ощущал, как Энди гладит его по волосам. Пальцы едва касались кожи, и сквозь нее проливалось тепло. И слова. Тихие. Нерешительные. «Ты поправишься… Обязательно поправишься… Я обещаю… Я мечтал о тебе все эти годы… Я выжил, потому что думал о тебе…» Рой слышал, но не верил. Это слишком. Этого не может быть. Он бредит, заменяя реальность нереальностью. Так не бывает. Так не может быть. Пусть не может, но ему нравится. Нравится на минутку оказаться там, где не может быть. Первый раз за все время он заснул спокойно. Легкая пушинка, которая, покачиваясь, опускается в теплую ласкающую глубину. Выше остался уровень сознания, подсознания, неосознанного. Сто восемь ступеней вниз, только и они остались далеко позади. Ни сновидений, ни ощущений, ничего. Вакуум.       Маккена очнулся от чего-то, чего он давно не испытывал, и что было крайне необычно для него сейчас. Ему было хорошо. И не просто хорошо, а хорошо и спокойно. Он не сразу опознал себя, потому что ничего не болело, словно ощущения были отдельно от сознания, а сознание отдельно от тела. Кажется, он позабыл, как выполнять безусловные жизненные процессы и потому едва смог открыть глаза. Мир вокруг показался каким-то другим. Кто-то, словно хорошенько вымыл его, тщательно оттерев в уголках, и теперь он сох на утреннем солнце. Раздвинутые шторы, раскрытые ставни, и так чудесно пахнет политой травой. Энди смотрел в окно, скрестив на затылке ладони. Маккена прищурился. Свет резал глаза. Первая мысль — они прекрасны оба. Он и солнце. Солнечный ангел. С легкими прозрачными крыльями. Господи! Они при нем! Почти такие же, как тогда! В прошлой жизни. На двадцать втором этаже. Только уверенные и сильные. И тело… Уверенное и сильное. Проступает линия позвоночника, чуть искривляясь на пояснице, тренированные мышцы и ямочки на плечах. Рой рассматривал парня и боялся, что его взгляд грубо спугнет мгновение. Татуировка на четвертом позвонке. Р. Г. М. Его авторское клеймо, словно поставленное на произведение искусства. И это когтястое крылатое чудовище на руке, словно недремлющий страж охраняющее вход в его мир.       Рой смотрел на Энди, и с каждой минутой возвращалась тяжесть. Возвращалась боль. Его собственная. Энди. Она тянула ужас, и Рой почти видел, как рвется его мир. Зачем? Зачем Энди здесь? Мир мутнел, словно кто-то последовательно закрывал полупрозрачные занавеси. Одна. Вторая. А Энди там, по ту, другую их сторону. Третья. Они горячие и влажные. Слезы. Человек. Человечек. Прошел не семь, а семьдесят кругов ада, чтобы сейчас стоять здесь? И крыльев нет. Они лишь голографическая память. Мираж воспоминания. Их и не может быть, потому что он падал не только двадцать два этажа и две ступени, а еще двадцать два этажа вниз. Он продал каждую клетку своего тела не один раз. Сотни раз.       Я все еще люблю его. И это после сорока шести этажей падения?       Энди обернулся. — Я не слышал, как ты проснулся, — улыбается, и губы со шрамом перестраиваются в открытую улыбку. — Как ты? — Как-то.       Это неправда, потому что не может быть правдой. — Это лучше, чем никак. Я сейчас. Пройдет совсем чуть-чуть времени, и ты будешь бегать, как резвый жеребенок. — Скорее, ползать, как старая дохлая кляча. — Это не ко мне точно, и раз я здесь, то и не к тебе тоже. Верь мне. — Энди, почему ты… — Здесь? Потому что нужен тебе. По крайней мере, мне так кажется. Проверим?       Парень не дождался ответа и побежал в гостиную. Те же легкие шаги. Рой ведь уже слышал их. Значит, это не сон. И все остальное… Тоже? Энди вернулся быстрее, чем Маккена успел додумать последнюю мысль. — Смотри! — весело воскликнул мальчишка. — Человечество изобрело уникальную вещь! — Что это? — Это — ложка, а это — банка. Совместим одно с другим и с тобой, и все будет шоколадно! Предлагаю тебе не вникать в инструкцию по использованию этого набора, а лишь открывать рот, закрывать и глотать. Даже жевать не нужно. — Энди… — Смотри-ка, что тут написано. Пюре из кабачков с брокколи для детей от пяти месяцев. Это как раз для тебя! И порция солидная. Семьдесят пять грамм. Надеюсь, ты не объешься. — Ты издеваешься надо мной? — Помилуй. Я же не тварь какая-нибудь глумиться над лежащим ослабевшим человеком. Давай, Рой. Ну, пожалуйста. — Зачем тебе все это? — Зачем мне все это? — мечтательно повторил Энди. — Действительно, зачем мне все это? Что это? — Такая развалина, как я. — Где-то я слышал, что у ценителей прекрасного очень высоко котируются старинные вещи. Разве не престижно, когда в доме такой раритет? Сейчас чуть подремонтируем, и вновь будешь, как новенький.       Настроение Маккены соскользнуло вниз, словно по склону, отполированному маслом. Он ведь всегда был… Именно, ключевое слово «был». Его статуя… с банкой брокколи… лучше сдохнуть сразу. — Энди, пошел ты со своей брокколи, — Рой отвернулся.       Он хотел подняться, но не смог. Черт! Возится в простынях, словно баба, запутавшаяся в подоле. Энди хотел помочь, но только вызвал приступ нового раздражения. — Вчера ты не стеснялся просить помощи. Что-то изменилось за ночь? Хотя, без разницы. Неизменен только твой дурной характер. — Ты из меня посмешище хочешь сделать, насколько я понимаю? — Зачем же? На тебя и без особых усилий посмотришь и оборжешься. Давай так. Встанешь, окрепнешь, тогда и возбухай, а пока… Давай, Рой! Тебе надо есть. Не хочешь же ты, в самом деле, чтобы я сплевывал тебе эту несчастную брокколи, как заботливая утка. — Дай руку, — преодолевая себя со страшным скрипом, произнес Маккена. — Спущусь вниз. Буду кофе. — Не будешь, Рой. По-любому, не будешь. Кофе — для взрослых мужчин, а не для безрассудных мальчишек, играющих со спичками в луже бензина. Засунь поглубже все свои дурацкие принципы. Можешь оставить только дивный характер. Без него никак. Имидж. Ешь эту жратву, ибо ничего другого я все равно не предложу. И еще одно. Не заставляй меня вывалить ее тебе на голову, иначе, клянусь, я точно сделаю это.       Просить помощи Рою, все же, пришлось. Вернее, не просить, а принять. Хотя… Выбор небогат. Либо с помощью Энди доползти до ванной, либо обмочиться, не сходя с места. Здравый рассудок все же включился, и Маккена выбрал первое. Когда он кое-как справил нужды, появился парень с табуреткой. — Раздевайся, — совершенно безразлично произнес он. — Предваряя вопрос, отвечаю. Ты воняешь.       Маккена хотел что-то сказать, но Энди опередил: — Знаю, что ты чувствуешь. Проходил. Раз уж тебе второй раз повезло, прими это и живи. Иноходцы — обычно сильные и красивые мустанги. Тебе придется над этим поработать. Я лишь могу немного помочь. И еще одно. Завтра нам предстоит ехать на консультацию, а сегодня сдавать анализы, почти не вставая с кровати. Стив договорился. И раз уж с тобой произошла такая печаль, и ты выжил, не заставляй нас теперь делать то же самое.       Рой чувствовал стыд. Его было два. Ну, этого стыда. Первый — он выглядит хреново и стесняется самого себя. Но это ладно. Хуже, что он заставляет Энди нервничать, но парень здесь. С ним. Сейчас. После всего. Черт! А шрам на губе постоянно привлекает внимание. Он — как гвоздь под ногтем. Нет, он не портит мальчишку. Он просто болит где-то у Роя внутри… Еще раз — черт! ..       Маккена встрепенулся, туго соображая, что находится на сцене. Видимо, ведущий отстал от него, раз Рой отъехал. С чего он вдруг впал в воспоминания? Впал… Вляпался! Вот так вот, просто сидя на сцене. Вляпался и отъехал. Ах, да! Черт! Вот он, портал между мирами. Он же только что подмигивал Энди, как всегда прилипая взглядом к его губам, а Энди улыбался в ответ. Он всегда так делает. Меняется, что угодно, только не это. А еще смотрит. О-о-о! Это отдельная категория. Анатомическая энциклопедия. Многотомный труд Роя Гейла Маккены по классификации, на котором до сих пор стоит статус: «Не окончен», а в перечне количества глав: «Не определено». Навигатор Маккены опять дал сбой в бесконечных попытках определить свое положение между слоями одного и того же взгляда Энди. Проклятая полоса из подлокотников. У ведущего вспотел затылок. А Джим сыграл его самого отлично. Рей не совсем Рой, но Маккене он нравится. В смысле, и Джим, и его герой. И Каррель на вершине славы. Попасть с улицы в сериал, сыграть самого себя… Черт возьми! Бывает же. Ну, Бернарда! Слава богу, что мир, в котором правят женщины, параллелен миру Маккены. Он бы не вынес. Люблю Стива. Этот острый маринованный чили. Сколько же он его ест! От него поцелуи терпкие и пряные. Подсадил Энди. Обожа… Нет, не то. С ума схожу от восхи… вожде… Подыхаю, короче. А еще… Надо думать о чем угодно, лишь бы не думать о том, как смотрит Энди. Серебристые лисицы! Вот они, уродливые твари, потому что Рой теперь только о том и думает, как Энди смотрит. И от того, что он точно знает, о чем думает Энди, потому что смотрит именно так, становится невыносимо. Статуя его свободы сидит на постаменте, свесив ноги. Последнее время она горбит спину, и что-то у нее с позвоночником. Кстати, муза опять свалила свои чемоданы в гостиной. Не стала дожидаться Энди. Вернулась раньше. Ну, почему он так смотрит? Кто его научил? У Тиу такой сладкий малыш. Рой терпеть не может детей. Нет, он их, конечно, любит, только параллельно себе. Но этот! От Энди были бы красивые дети. А от него самого? В смысле, от них двоих… Рой бы женился… Извращенец! Странная вещь, он уже думал об этом, но не уверен, что Энди не откажет. Чертовы социальные ячейки! Это простое желание делить с человеком и пиццу, и жизнь. А еще корзину для грязного белья и… Семья. Само понятие бьет по самому уязвимому. Но тогда как? Энди не знает, и Рой ни за что не признается, что разглядывал в ювелирном магазине обручальные кольца. Хреновый признак, но факт остается фактом. Надеть парню на палец простой металлический кружок, засунуть в него свою свободу и признать, наконец, что хочешь этого больше всего. Просто видеть на его пальце… Боже, нет! Это так сентиментально. А если он откажет? Вот, черт! Ведь думаешь об этом серьезно. И не вдруг, а уже продолжительное время. Выходит, социум не избежать, и он не давит, а лишь закрепляет законы человеческого существования? Нет, все это бред! Какая семья?! И тем более у него, Маккены Гейла Роя? Хорошо еще, что статуя его свободы не в курсе такого поворота дела. Ей не выжить. Она бы скинулась со своего пьедестала, не вынеся позора, и он может ее понять. Ну, зачем ей такие потрясения? К тому же, парень еще не видел, что он набрал пару лишних фунтов. Завтра надо сдохнуть на беговой дорожке. Скорость на семерочку и угол подъема на шесть, и так минут на сорок… тридцать… хотя бы двадцать пять. Десять лет тому назад Энди чуть не убил его на этой беговой дорожке. Рой, правда, ползал по ней тогда, но даже это было слишком. Вот дурак! В смысле, он сам дурак! Еще какой! Сволочь, да и только! Господи, Энди! Почему! I still love him. Все еще… сейчас, а тогда?       Сидя в измождении на гребанной табуретке, а Рой именно так к ней относится, потому что она подчеркивает его бессилие, он смотрит на спину Энди. Парень что-то там делает с его зубной щеткой, и у Маккены есть секунды, чтобы бесконтрольно продолжать смотреть. Длинная такая спина. Длиннющая. Километры спины, потому что Рой еле ползет по ней взглядом. Красивая. Стройная. И позвонки — как камни под прозрачной водой. Похожа не реку, и теряется под ремнем джинсов, словно уходит, прячась, под валуны. Маккена почти лижет ее взглядом, ощущает на вкус, но теперь он даже на парапет встать не сможет, не то, чтобы сигануть с него в воду. Он вообще больше ничего не может, потому что он — покойник. Лежит, раздавленный плитой вины. Осознание — всегда запоздалая категория. Оно приходит на полфазы позже. Осознание — неизменная категория, когда подведена черта, и под ней четко и безразлично написано: «итого». После могут идти приложения и кучи PS, но это лишь приложения после. Договор выполнен, счета оплачены. Итого. Маккена смотрит на спину Энди. Под кожей проступают ребра. Первое… второе… четвертое… На них навсегда останутся швы, потому что жизнь не особо запаривалась, выбирая сварочные электроды. Уже после, спустя время Рой нащупает их. А тогда у Энди не было ни денег, ни времени ждать, когда они срастутся красиво. И ребра схватились, как пришлось.       Итого. Есть в этом какая-то безысходность. Наверное, оттого, что это слишком емкое понятие, которое левее нуля, на котором сейчас стоишь. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Маккена, и вопрос кажется странным. Он почти, как кокосовая пальма в арктических снегах. Ладно, пальма, но ведь с нее падают кокосы. — Уезжай.       Энди замер. Километры тишины, сквозь которую волокут телегу без колес. В душе скрежет. Из взорвавшегося шланга под давлением — адреналин безумными всплесками. Надо как-то заставить себя вспомнить правила словообразования, а потом еще и перевести получившийся результат, чтобы он не потерял, хотя бы, смысл. В голове парня что-то наподобие: простоРойяхочутебепомочьпотомучтолюблютебяииззатогочтоятебялюблюмнебольносмотретькактымучаешьсяпозвольмнеостатьсяипомочьтебе. — Нет.       Энди обернулся и пристально уставился на Маккену. Взгляд такой, словно тело прозрачное, и ничего, кроме тоннелей этого стального взгляда. — Нет, Рой, — а голос сухой, взвешенный, и взгляд сухой и взвешенный. — Не сейчас. Я уеду. Не сомневайся. Без проблем, но не раньше, чем ты вытащишь свою задницу из этого дерьма.       Основная характеристика дерьма состоит в том, что это дерьмо. У него только два количественных уровня. Либо просто, либо полное. То, что сейчас происходило, было полным. Предельно полным. Абсолютным. Настолько, насколько это возможно. И Рой, и Энди ощущали это. И, если Рой, прижав руки, вертикально шел вниз в этом болоте, и ему оставалось сделать один-два глотка воздуха перед тем, как массы сомкнутся над головой, то Энди… Другая характеристика. Он только что понял, что прыгая с парашютом и приближаясь к земле, вспомнил как-то вдруг, что вообще забыл его взять. Кстати, что там с китайской стеной? Самая длинная, высокая и широкая? Та, которая сейчас выстраивалась между Роем и Энди, спокойно перекрывает раритет. — Давай так, — начал мальчишка. — Мне глубоко плевать на то, что ты там думаешь. Мне не менее глубоко плевать на то, что когда-то между нами, скажем так, случалось. Мне жаль Стива. На нем лица нет. Считай, я здесь из-за него. Да, и Ольге это все надо, как собаке пятое колесо. Так что, как только ты будешь в состоянии хоть как-то себя таскать, я уеду. А пока считай, я нанялся к тебе нянькой. Это уже не в первый раз, так что стаж я наработал. Из дома ничего не украду, да и за работу возьму недорого. Меня устроит то, что я съем из твоего холодильника, когда совсем проголодаюсь. К тому же, у меня привычка есть не много и не часто. Думаю, мои условия не хитрые. Поэтому, сейчас ты разденешься, и я помогу тебе помыться, а после ты съешь брокколи и отправишься в постель. Вопросы?       Маккена молчал. Самая отвратительная черта кругов в том, что, как не ползай по периметру, рано или поздно вернешься к тому, откуда начал. Только это будет гораздо хуже, потому как принесет с собой сожаления о пройденном пути. Рой прошел свой круг. И Энди прошел. Он не проронил ни звука, пока делал свою работу, но Маккена чувствовал, как… Самообладание парня позволяло… на самых последних усилиях позволяло касаться его безразлично, но внутренняя мембрана Роя считывала совсем другую информацию. — Ну, вот, — наконец, почти весело заключил парень. — Теперь тебе должно стать легче. Тонн на пять, наверное. — Энди… — Не стоит этого делать, Рой. Ничего нового. Это с одной стороны. С другой, я устал перемалывать одно и то же. — Это не то, что ты… — Я ничего не думаю, так что не трудись объяснять. Все хорошо. Все нормально. Кстати, я купил зеленый чай. Совсем забыл сказать. Не знал, какой ты выберешь, поэтому взял разные. Китайцы говорят, в нем — сила.       После того, как Рой вдавил в себя пару ложек поносной жижи, как он тогда подумал, и запил ее отваром из приболотной травы, выросшей возле автострады… — Прости меня, — промямлил Маккена, выдохшись на пятой ступеньке. — За что? Разве ты что-то натворил? — спокойно переспросил парень, а после перевел разговор на другую тему. — Думаю, уже вечером будет понятно, в каком ты состоянии, и что у тебя с анализами и коленом, и мы сможем составить план твоего выздоровления. — Я хотел поговорить не о том… — Сэкономь силы. Нам еще ползти вверх полтора пролета.       Время шло. Или не шло. Эта уникальная способность Роя потеряться в пространстве. Вот, вроде бы, стоял на месте и вдруг забыл, где это самое место, а потом забыл, что вообще стоял. Провалы во времени, когда, переступив на другой край, уже не помнишь, где только что был. Маккена открыл глаза. Неопределенное время суток за окном. Слишком темно для утра. Слишком светло для вечера. Утровечерие. Ветер застрял в занавеске и уже потерял силы в попытке выбраться из нее. На тумбочке возле кровати стакан сока, а дальше на табуретке «это». Стив притащил «это», чтобы Маккене не приходилось таскаться в туалет по лестнице вниз. Биотуалет для его биоотходов… Тишина. Рой поднялся. Проклятое колено! Лучше бы он сломал себе шею. Прошла всего неделя с того момента, как он сказал «уезжай». Нет, Энди не уехал. Пока, но стало на семь гребанных дней меньше до момента, когда он его уже не удержит. Полушария Маккены опять разъехались в разных направлениях, и логика в мыслительном процессе прервалась. Он опять ничего не понимает. Как бы там ни было, но Энди размазан по всем его мыслям, и Рой опять злится. Он злится на себя, потому что не может простить Энди то, что он занимался проституцией. Нет, не то. Не потому что он этим занимался, а потому, что… занимался этим. Не то, чтобы… Он ненавидит Энди за тот момент, когда он решил этим заниматься и после того, как он этим занимался, он решил выгребать за Роем дерьмо. То есть, находясь по самое дальше некуда в дерьме, еще и пытаться его разгребать. Выходит, что для мальчишки нет ничего важнее, чем что-то решить. Решил, что Рою рано умирать — Рой живет. Решил уйти — ушел. Решил заниматься этим -… Решил, что будет тянуть сейчас — тянет. Господи-и-и-и! Да, что же это тако-о-о-е-е-е?! Сколько еще он собирается ломать свою жизнь?! Семь дней парень возится с ним, старательно избегая разговоров. Он попросту не оставляет Рою ни единого шанса что-то исправить, потому что он опять решил…       Маккена кое-как сполз в гостиную. Никого. Входная дверь закрыта на ключ. Впрочем, этого и следовало ожидать. Жаль, нет таблички «закрыта для твоей же безопасности». Внизу как-то странно. Все, вроде бы, как обычно, но в то же время это не так. Дом, словно поделен на две половины. Там, наверху, в студии одно пространство, здесь, внизу совершенно другое. Ощущение неопределенности и какого-то промежутка, вырезанного из времени. Та же мебель, та же обстановка, только… аккуратно сложенное на диване постельное белье. Энди не спит наверху уже… Не спит с самого начала. — Я хочу, — произнес Рой, стараясь вложить в слова, как можно больше уверенности, — чтобы ты спал наверху. — Продолжай, — почти перебил Энди. — Что продолжать? — Продолжай хотеть. — Энди… — Рой, я буду спать здесь. Тебе придется это принять. — Но твое место там! — Место бывает у собаки, а я — человек. К тому же, кто его определил? Ты?! — Перестань. Прошу тебя. — Послушай, Рой. Прошло слишком много времени и слишком много событий с того времени, когда мы жили вместе. И ты, и я ушли из того мира, и будет наивно полагать, что, вернувшись, мы найдем его таким, каким оставили. Никому не под силу вернуться в прошлое и опять прожить кусок жизни, что-то в нем изменив. Мы оба другие, и оба не уверены в том, что можно что-то вернуть. Капли Дождя научил меня слышать, и я слышал, что нужен тебе. Поэтому я здесь… — Это жалость. — Как и у тебя, но, знаешь что? Самое худшее — это начать оправдываться. По-любому, останешься виноватым. Я не уверен ни в чем, кроме одного. Больше всего на свете мне сейчас хочется, чтобы ты поправился. Все остальное не имеет значения.       В гостиной никого. Ощущение неопределенности плотно заткнуто в каждый угол. Его много, этого ощущения. Одно из величайших достижений Роя — это способность думать, загнав себя в вакуум. Причем, думать в никуда. Это сложный углеродный процесс опровержения собственных умозаключений. Это, когда сначала да-нет-да, а после в обратную сторону. Нет-да-нет. Знаменитые круги Маккены. Обойдя себя по кругу и вернувшись назад, начинаешь понимать, что ничего не решил. Колебания вечного двигателя с незатухающей амплитудой. Вообще, весь его мыслительный процесс удачно соответствовал детскому стишку. «Думала, думала, все передумала, думала, думала, думала я. А как подумала, чем же я думала, так уж лучше б не думала, подумала я». Рой стишка не знал, поэтому циклично продолжал оборачиваться по этому кругу. Думая и передумывая.       Все не клеится. Отношения не клеятся, жизнь не клеится. Какого черта? Вообще, с возрастом почти у каждого человека возникает потребность определить самый главный его жизненный вопрос. Это вопрос, который может объяснить суть поступков человека. И Рой его определил. Вопрос выглядел странно, но Маккена почему-то не удивился. Какого черта? Он задавал его себе уже на протяжении больше десятка лет, и он заставлял его шевелиться. Сейчас Маккена почти не шевелился. Он запутался в себе, впал в уныние и ждал, что все разрешится как-то и само собой. Не разрешалось. Он любил Энди. Это было «да». Он с ума сходил от мысли, что делал с собой парень два года. Это было «нет». Но, невзирая на это, он все равно продолжал его любить. Это чистое «да». Не может Энди после всего продолжать испытывать к нему чувства. «Нет». Но Маккена чувствует, что мальчишка все еще делает это. «Да». Это невозможно, в принципе. «Нет». Да-нет-да. Нет-да-нет. Круг пройден, и Рой готов заступить на новый. Он хочет быть с Энди. «Да». Он не может с ним быть, потому что это неестественно в данной ситуации. «Нет». Но он хочет. «Да». Энди не должен его простить. «Нет». Это всего лишь жалость. «Да». Он здесь, потому что… «Нет». Да-нет-да. Нет-да-нет. Можно до бесконечности топтаться на месте, думая во взаимоисключающих направлениях, но от этого чувство вины не уходит. Маккена никогда раньше не думал, каково оно, это чувство вины. А оно тошнотворное. Это все равно, что пытаться проглотить пересохшим горлом что-то сухое, перченное и горькое. Оно не глотается, еле-еле проталкиваясь через пищевод острым обдирающим комом. Рой чувствует каждый миллиметр этого движения, чувствует, как всасывается в кровь горький привкус, отравляя все вокруг.       Энди! Господи! Я хочу тебя! Я не могу без тебя! Я готов! Ни фига я не готов! Каждый взгляд парня вколачивает в тело Роя новый ржавый гвоздь. Оно уже все истыкано, но с каждым новым взглядом Маккена слышит удар молотка по металлической шляпке. Как сказать тебе, Энди, что готов броситься в ноги, вылизывая каждый ноготь в поисках прощения?! Как найти в себе силы принять то, что ты даешь?! Где взять право удерживать тебя? А еще эти слова Стива: «Если любишь, отпусти». Роя разрывало, но в каждом куске остаются молекулы ДНК. Их нити дребезжат, сбивая параллельность, изгибаются, тянутся. Больно. Невыносимо больно. А парень ходит, делает что-то, улыбается… Как теперь коснуться исковерканного тела? Как тронуть разорванную душу? Я люблю тебя, Рой, а поверх — все то, что он сказал там, в Литл Рок. А еще… Слова Дженнифер. Искаженная ухмылка Дава. Шест и блестки пота на теплой живой коже…       Коленка Энди касается колена Роя, и он вздрагивает. Джим Сноу все еще что-то говорит, бесконечно повторяя: «Ну, ты понимаешь…». Как мог он играть эту роль? Играть… Это тот же падший ангел Маккены, только без последнего кадра, потому что Джим… Нет, он не мог испытать то, что испытал сам Рой, хотя… Наверное, это и к лучшему. Что понимают люди, глядя на экран. Восторгаются, сочувствуют, думают, что прикасаются к жизни героев. Это почти зоопарк. Толпа стоит возле клетки с хищником, разглядывает, рассматривает, обсуждает, но разве хоть одному из них приходит в голову мысль, что там на самом деле думает уставший от их внимания зверь? Разве кто-то из них может до конца ощутить глубину трагедии? Зверь лоснится на солнце, сыто облизывается, но внутри у него холод и голод. Так и с ним, с Роем. Сколько раз они разговаривали с Джимом. Сноу хотел постичь суть, но как?! Как?! Как, не ударившись о землю, ощутить всю боль увечья?! Это зеркало. В нем может отразиться все. Красота, харизма, что-то еще, но в нем никогда не отразится внутренняя суть. В нем никогда не отразится тепло, звук и запах. А, может, это и лучше? Боль Роя — это только его боль. И ощущения Роя — это только его. И мысли — это тоже только его. И Энди. Он тоже только его.       Рой смотрел на Джима. Эти его бесконечные «ну, ты понимаешь». Вообще, он недолюбливал Сноу, потому что… Он был слишком хорош, чтобы Энди не увлекся. И, слава богу, натурал. Хотя, это не спасает. Ревность не имеет половой принадлежности. И ориентации не имеет. И возраста тоже. В общем, не имеет ничего, но при этом раздражает не на шутку. А еще раздражает то, что сам Рой не испытывал к Коллину Фрею, который играл Энди, ровным счетом ничего. Он даже был разочарован, когда познакомился с ним в самом начале съемок. Фрей был так мало похож на Энди, что Маккена изумился. У начинающего актера не было основного, того, что Рой запомнил на всю жизнь. Взгляда Энди. Того, первого, размытого предрассветной мглой, когда он говорил: «Не стоит этого делать». Если бы в тот момент не Энди, а именно Коллин сказал ему эту фразу, Маккена бы не поверил. После он привык к начинающему актеру, но достаточно часто думал, стал бы тот прыгать вслед самоубийце? Ответ не менялся. Наверное, нет. Скорее всего, нет. Нет. Это сейчас, после столького времени съемок Фрей оперился, а тогда? Хотя… Энди тоже выглядел вначале почти долговязым щенком. Ревность — отвратительная штука, и Рой гонял ее по себе, пиная из угла в угол. Она гибко перемещалась, но не уходила. Вот и сейчас Маккена пытается ее утихомирить, вылавливая сачком всплески где-то между… Ее, наверное, нет только ниже колен. Как Энди смотрит на него. Какого черта? На ум почему-то лезет фраза, когда парень сказал, что Коллин не определившийся. Они обсуждали вопрос опять все той же самой ориентации, когда уперлись в проблему, как два не гея собираются играть двух геев. Ответ, как и выход из самой проблемы выглядели настолько мутными, что почти тянули в категорию провала. Это к вопросу о дерьме, когда его категория переходит на уровень «полное». Энди вдруг улыбнулся тогда и сказал: «Это поправимо. Я когда-то тоже был не определившимся», потом подмигнул Рою: «Кто-то же меня определил». Лучше бы он не говорил этого, потому как Маккену переклинило. Он методом селекции тут же взрастил в себе определенный сорт ревности, которая активизировалась только в отношении Фрея. Хотя «определение» Коллина не входило в первоочередную задачу, Рой напрягся.       Сериал снят. Роман издан. Фрей определился в самый широкий спектр человеческих притязаний. Сноу хорош до безобразия, а Маккена снова может подгребать под себя Энди по ночам, что-то все равно настораживает. Черт возьми, Рой! Ты стареешь! А парень смотрит на него, улыбаясь только глазами. Не, старение откладывается, потому что у Энди в глазах: «Готовься, ибо я сожру тебя целиком». Сожри, Энди, только выплюнь потом, чтобы я смог испытать это снова.