Идущий следом

Всерьез я затосковал по дому в ту пору, когда луга лежали в полном цвету и начала поспевать красная смородина. Одно дело, живя в городе, жаловаться (это даже считается приличествующим горожанину) на шум, на толпы народу на ярмарках, на ароматы жаркого сезона, когда уборщики с ног сбиваются, чтобы держать улицы в чистоте. Но совсем другое дело, когда все это и правда исчезает из твоей жизни. С тех пор, как прекратились наши встречи наедине с Майтимо, я не знал, куда себя деть, и ужасно скучал, а потому принялся переписываться с моим дядей Арафинвэ, с которым в прошлом мы затевали много разных проказ. Он отвечал мне нерегулярно, и в письмах его сквозил мягкий упрек. "Да ты представить не можешь, - гневно писал я в ответ, - какая это тоска - не иметь возможности покинуть место, где ты, пройдя пол-лиги в любом направлении, обнаруживаешь только деревья, пару овец и такую тишину, что она давит на уши!" Мой дядя любил меня и наверняка сохранил мои письма; но я надеюсь, что одним холодным днем, разыскивая бумагу для растопки, он использует их по назначению. Мои растущие (вместе со скукой) восторги по поводу Тириона я излагал каждому встречному при любой возможности и редко добивался ответного интереса. С равным успехом я мог расхваливать воздух перед карпами. Вот кобыла ожеребилась недавно - да, это повод для целого праздника и трех дней споров о том, кому достанется жеребенок. Что еще-то надо для счастья? Урожай зерна обещал быть обильным; Йаванна и ее девы недавно прошли по полям, благословляя нежные ростки и не раздавив ни одного, ибо их поступь легка и следов они не оставляют. В садах поспевали первые плоды. Рыба просто-таки рвалась попасться в сети, а скоро намечалась еще одна охота! Этот дом называли своим самый талантливый певец, самый искусный скульптор среди Эльдар, а рано или поздно должен был появиться и самый великий мастер изо всех. Так с чего бы мне томиться и вздыхать? Я мог бы ответить, что скучаю по матери, и не покривил бы душой; и домочадцы Феанаро меня бы поняли. Майтимо всегда внимательно меня слушал, но, боюсь, не потому что это было важно ему, а потому что было нужно мне. Один Макалаурэ проявил интерес к моим излияниям. - Расскажи об уличных певцах, о поэтах, - просил он то и дело, со странной, страстной тоской в больших темных глазах; он учил меня правильной постановке рук на арфе и новым аккордам. - Напой их песни. И я пел, что мог вспомнить. Я рассказывал ему о далеком сияющем Миндоне Эльдалиэва, о высоком Галатилионе и изящных арках в Чертогах Обучения, о петляющих белых дорогах и висячих садах; о том, как мы с дядей и толпой друзей бродили по городу вслед за танцовщицами с алыми лентами и колокольчиками на лодыжках. Я рассказывал о Восточных Холмах, о неизменно тенистом переплетении их аллей, гостевых домов и мощеных булыжником площадей - пристанище растрепанных мальчишек и полных любовной тоски поэтов, где беззаботные и неженатые юнцы перемешались с никому пока неизвестными и начинающими певцами. Довольно просто оказалось забыть, что мои тайные вылазки туда за последний год стали не так часты (в том числе и потому что мой дядя стал отцом, да еще на удивление заботливым), но и случались реже, чем кто-либо мог догадаться по моим рассказам. К тому же, мой интерес всегда был сторонним, как благовоспитанный мальчик, я только зачарованно взирал на образ жизни, еще более чуждый мне, чем даже веселый беспорядок в доме Феанаро. Однако же, слушая меня, можно было решить, что я много чего понимаю в нескромных песенках и игре в пять камней. Майтимо, возможно, догадался, что мои похождения отчасти стали причиной моей высылки из дома, хотя после нашего первого разговора, когда стало понятно, что не все ладно между нашими отцами, он больше не задавал вопросов. Возможно, ему было неловко. К тому моменту я немного начал разбираться в выражениях его лица и замечал и слегка нахмуренные брови, и сожаление в глазах. Мастерскую достроили, и она ждала своего хозяина, источая запах опилок и штукатурки. Рабочее рвение Майтимо поутихло; возможно, у его братьев наконец лопнуло терпение, и они послали его отдыхать. По крайней мере, так я думал тогда. Повторюсь, я плохо еще разбирался в характере Майтимо. Пристройка очередной части никак не сказалась на и так огромном, лишенном всякой планировки доме. Если изначально и существовал какой-то архитектурный замысел, то он навсегда стал неуловим для глаза. Позади главной залы располагались многочисленные комнаты, некоторые набитые мебелью и деталями обстановки, некоторые - пустые и грустные, где по углам громоздились листья и птичий помет. Этажи соединялись между собой размашистыми росчерками полированных лестниц - или деревянными ступеньками, более уместными в курятнике, или крутыми винтовыми лестницами, диких и изящных очертаний, выкованными из железа в форме завитков и цветов. От главных коридоров ответвлялись ведущие в никуда проходы, повсюду виднелись загадочные двери и возносились резные балки. Спальни на верхних этажах и в башнях, как и говорил Майтимо, были переполнены; при этом, помимо цокольного этажа, целые флигели стояли заброшенные. Для любого стороннего наблюдателя дом показался бы безнадежным лабиринтом, насмешкой над симметрией и здравым смыслом, слишком богатым на темные углы. Для того, кто вырос среди изящества и пастельных тонов Тириона, буйство красок в обиталище Феанаро - от витражных окон до черепицы, от мозаик до раскрашенных фризов - показалось бы дерзким и даже чрезмерным. Однако же я быстро привык и полюбил его и какое-то время считал вершиной красоты. Еще когда я только приехал, меня поразил огромный очаг в главной зале, который явно был старше самого дома. Так оно и оказалось: как рассказал мне Майтимо во время одной из наших редких прогулок вдвоем, руки самого Аулэ собрали эти камни, и около этого самого очага он впервые заговорил с Нолдор об огне и металле. - А в последующие годы дедушка и его друзья построили вокруг этого очага дом. Во всяком случае, его самую старую часть. Хотя отец большую часть снес и перестроил, - добавил он. Мне понадобилась пара мгновений, чтобы понять, что Майтимо имел в виду не Короля нолдор, а Махтана Урундила, личность настолько легендарную, что трудно было поверить, что это мужчина из плоти и крови. Тот факт, что за последние сто лет никто не видел воочию Помощника Аулэ, естественно, только добавлял масла в огонь. К моему еще большему удивлению, у дома обнаружилось собственное имя. - Миньямар. - "Первый Дом". Майтимо подкрепил свою реплику твердым кивком, словно ждал возражений, но, услышав историю этого дома, я ни о чем подобном и не помышлял. А до зданий, которые возвели в давние времена ваньар, нам обоим, как вы можете догадаться, было мало дела. - Как странно, что сын Нолофинвэ не в курсе. Я рассердился. - Никто не разу не обмолвился мне за все эти годы. Даже когда меня отправляли сюда. - Похоже, тебе о многом не обмолвились. На этом фоне название дома - не такая уж важная деталь. - Не понимаю, почему отец ничего не сказал мне. Никто не сказал! С чего такая таинственность? Прежде чем я тронулся в путь, он отвел меня в сторону и наказал быть благоразумным и вежливым - но оставил меня в полном неведении относительно моих родичей и цели поездки. Ну почему он умолчал о столь многом? - Я не Нолофинвэ, - заметил Майтимо, - но, возможно, он рассчитывал, что ты сам все узнаешь. - И составлю свое собственное мнение? Какое-то время мы прогуливались в молчании по тропе вдоль дома, обсаженной шиповником. Сладкий густой запах накатывал на нас с легким ветерком, как тихие волны - на берег моря. Наконец, Майтимо сказал: - Король выбрал для твоего отца достойное имя. Чуть позже, весь вспотевший после работы с лошадьми, я отправился на ужин. Огонь в очаге пожирал огромное бревно, которое в итоге со вздохом переломилось и рассыпалось грудой углей. - А зачем поддерживать огонь в очаге постоянно, даже в такую погоду? - не удержался я от вопроса. Майтимо, кажется, изрядно удивился. - Конечно же, во славу Ауле, - пояснил он. - Ему не дают погаснуть ни на минуту. Мама очень рассердится, если случится подобное. В моей семье, конечно же, почитали Аратар, хотя одна только бабушка брала на себя труд каждый день приносить дары Манвэ, сжигая ароматные травы и смолу и бросая пепел и пригоршню голубых лепестков с вершины башни. Добрая и мягкосердечная, она тем не менее терпеть не могла малейшего пренебрежения к Владыке Запада и полагала, что мы ленимся оказывать ему полагающиеся почести. Но что взять с чистокровной ваньа? - А твой отец? - Сомневаюсь, что он что-то заметил бы. Это же не кузница. - Все равно не понимаю, - сказал я. - Владыка Ауле требует поддерживать огонь? Он оскорбится, если тот погаснет? - Ничуть, - ответил Майтимо. - Но мы все равно следим за ним. Погода становилась все теплее. Каждый день мы катались на лошадях, а потом купались в озере, лежавшем между садами и пастбищами. В какой-то момент Тьелкормо обнаружил, что я неважно держусь в седле, и взялся поднатаскать меня. Следующая пара недель стала для меня суровым испытанием. Приходилось напрягать всю силу воли, чтобы в конце каждого урока не свалиться на землю жалким мешком, но усмешка Макалаурэ и одно только присутствие Майтимо заставляли меня держаться. Я сидел как можно более прямо, беспечно болтал, делая вид, что мне наплевать на синяки, намертво нацепив на лицо веселую улыбку, - но при этом меня можно было сбить с ног ударом соломинки. Как только выяснилось, что я могу менять лошадей на полном скаку, не сверзившись наземь в путанице рук и ног, и более-менее пристойно брать барьеры, Тьелкормо отстал от меня, поняв, что большему меня выучить невозможно. Макалаурэ не преминул взять арфу и воспеть мои подвиги, и эту оду я бы предпочел забыть, хотя в тот момент у меня хватило ума посмеяться над ней. По правде, я должен признаться, что Тьелко оказался отличным учителем. Вообще создавалось ощущение, что все сыновья Феанаро, включая младшего, просто выросли в седле. За что бы они не брались в своей жизни, за доброе или дурное, они доводили свое умение до степени искусства. Но в одном виде искусства в моей новой жизни не было недостатка. После того, как я наткнулся на статуи на полянке, я стал более внимательно приглядываться к дому и окрестностям, замечая многие ранее неочевидные детали. В их авторстве не приходилось сомневаться. Я был наслышан о славе моей тетушки, но не испытывал особо интереса к ее работе, пока не увидел вживую. И неслучайно я однажды добрался до ее мастерской и стал там частым гостем. Вскоре я обнаружил, что к моему присутствию отнесутся более благосклонно, если я принесу какое-нибудь маленькое подношение: фрукты, горсть печенья. Тетя не любила отрываться от работы ради такого утомительного занятия, как прием пищи, а поскольку она работала в одиночку, то рядом не было слуг, чтобы озаботиться ее обедом. Положив на стол угощение, я начинал бродить по мастерской в ожидании, когда тетя заговорит со мной. Чаще всего так и случалось, а если она не обращала на меня внимания, я уходил также незаметно, как и появлялся. Но однажды все вышло иначе. Войдя в мастерскую, я огляделся в поисках тети, но не обнаружил ее, против ожидания, около ее последней работы - мраморного бюста младшего сына. Потом я услышал голоса с другого конца просторного помещения и пошел туда, но замер на полдороге, когда разглядел деревянный помост, а на нем три женских фигуры. Никого из нолдор не удивить обнаженным телом, даже когда речь идет об общественных местах. Да, быть одетым - это хороший тон, но, когда к тому склоняют обстоятельства, ты раздеваешься - и все тут. Но я рос при дворе, не бывал в общественных купальнях, да и собственного пространства мне досталось больше, чем моим сверстникам, так что я был хуже подготовлен к открывшейся внезапно картине. Конечно, если бы я пораскинул мозгами немного раньше, я бы заметил множественные наброски обнаженной натуры, пришпиленные к стенам мастерской, и сообразил бы, что рано или поздно могу столкнуться с их живым воплощением. Сдержанное хихиканье отметило мое появление, хотя девушки не изменили поз - они собрались вокруг некоего воображаемого предмета и делали вид, что поливают его из глиняных кувшинов. Наконец моя тетя раздраженно бросила наземь угольный стержень, которым она рисовала, и объявила перерыв. Я извинился и собирался уйти, но она и слышать об этом не хотела. - Останься, мой дорогой, и не обращай внимания на этих глупых гусынь. Ты опять скучаешь? - Присутствие моей тетушки и ее несравненный талант легко избавят меня от любой скуки, - церемонно поклонился я, и мы оба рассмеялись. Нэрданель потянулась, слегка застонав, потом подобрала с шеи несколько выбившихся локонов и убрала их под косынку. Ее босые ступни были припорошены мраморной крошкой - похоже, немногим раньше она все-таки работала над бюстом. На этом фоне испачканные углем пальцы ее рук смотрелись особенно контрастно. На одной из костяшек я приметил свежий порез. Когда тетя иногда надевала кольца, они не украшали ее рук, а только подчеркивали, какие они крупные, худые и грубые от постоянной работы. Но когда она занималась любимым делом, перед глазами оставалась только красота ее творений. Я принес ей воды из колодца. Она поблагодарила улыбкой и устроилась в кресле, закрыв глаза и тихо напевая под нос песенку, которую Макалаурэ играл накануне за ужином. Девушки все еще наблюдали за мной, видимо, добиваясь, чтобы я покраснел. Но тут я заметил на столе открытую папку с набросками; с утра я поленился заплести волосы, так что теперь они надежно прикрывали меня от взглядов девушек, пока я изображал глубокий интерес к рисункам. Они были старые, потрепанные, потемневшие по краям. Наброски лошадей и птиц, портрет мало знакомого мне подростка с широко распахнутыми глазами, беглые чертежи окон и арок (мне показалось, что я их уже видел). Но эти рисунки не принадлежали руке Нэрданель, линии были слишком выверенные в отличие от ее, быстрых и уверенных штрихов. Но все равно мне эти наброски показались исключительно прекрасными, сам-то я рисовал в стиле "палка-палка-огуречик". Тетя поднялась, чтобы поправить тяжелую драпировку на помосте, и заметила папку у меня на коленях. - А, ты нашел старые наброски Майтимо, - сказала она. - Я только вчера их обнаружила, когда разбирала тот сундук. Они лежали там все время с тех пор, как мы уехали из Тириона. Тирион, подумал я, ну конечно. Тот ряд окон, он находится в галерее, ведущей в тронный зал. И тут до меня дошел смысл сказанного. - Но он был тогда совсем еще мальчик, и нарисовал - такое? - И с тех пор больше не рисовал. Хотя, конечно, у него есть дар, - признала тетя таким тоном, слово речь шла о таланте к мелким кражам, и я не знал, что ответить, пораженный выражением ее лица и горечью в голосе. - Я знаю, - продолжала она с кривой улыбкой, - что не будь ты воспитан в уважении к старшим, сын Анайрэ, ты бы сейчас ринулся яростно защищать его - и за все это я люблю тебя еще больше. А что касается моего первенца, я надеюсь со временем смириться, что он бросает так много своих начинаний слишком рано. - Может, он все еще рисует тайком? - предположил я. Нэрданель только покачала головой. - Я бы знала. - Но он может снова этим заняться. - Только не Майтимо. Его отец... Она резко замолчала, видимо, переступив опасную черту. Существуют семейные дела, не предназначенные для слуха посторонних, даже если это твой племянник. Тетя быстро уложила последние складки драпировки и позвала одну из девушек вернуться на помост. Две оставшиеся сидели, небрежно раскинувшись, на скамье, и не торопились одеваться. Кудрявая хотя бы накинула шаль на бедра; взглянув украдкой, я вспомнил, что мы виделись во время постройки мастерской. Девушка улыбнулась, но мне было не до нее. Внезапно, к общему изумлению, в мастерскую вошел Майтимо, и теперь девушки сбились с ног в поисках одежды. Майтимо ответил на приветствия, но было ясно, что мыслями он где-то далеко. Он поцеловал мать; мне он привычно улыбнулся и подмигнул. "Майтимо и Финдекано, - говорила его улыбка. - Ты и я, кузен". Со стороны - пустяковый жест, но для меня он стоил целого мира, и я относился к нему соответственно. Майтимо плюхнулся в кресло, одну ногу перекинув через подлокотник, второй беспокойно болтая в воздухе, и какое-то время наблюдал за работой матери. Хмурая тень лежала на его лице, и наконец он сообщил: - Один из жеребят захромал. - В самом деле? - откликнулась тетя, беря новый угольный стержень взамен предыдущего, стертого до размеров ногтя. - Тогда стоит сообщить Ниндиэль. - Она старшая над конюхами, и именно она принесла мне эту новость, - ответил Майтимо. - Но зачем ты пришел с этим делом ко мне, а не к своим братьям? Я совсем не разбираюсь в лошадях. - В самом деле, зачем? А как насчет кухни? Я провел там последний час, выспрашивая всех, от кухарок до мальчишек на подхвате, и управляющий сообщил, что соль на исходе, что сады зарастают сорняками, а сегодняшний хлеб забыли в печи и сожгли. Но он занят бельем, и грядущим праздником, и урожай уже на подходе. Макалаурэ жалуется, что у него закончилась бумага, - но искать ее он явно не собирается, разве что надеется добыть ее в лесу при помощи лука. Тетя со вздохом поднялась на ноги и отпустила девушек. - Хорошо, я наведаюсь на кухню, - сказала она. Майтимо тоже собрался уходить. - А я пойду поговорю с гончаром. Один из мальчишек уронил горшки, пока нес, и нам понадобятся новые к празднику. И посмотри, что творится со стенами за кухонным флигелем, и знай, что этого следовало ожидать после того, как вверяешь младшенькому корзинку с яйцами. Тетя рассеяно кивнула. - Морьо... кто-нибудь его видел? Я ответил, что нет. Майтимо только нетерпеливо пожал плечами. - Последний раз, когда он попался мне на глаза, он был с Тьелко. В этот момент сквозь двери, ведущие в сад, ворвался Тьелкормо с новостью, что охромел жеребенок. Обнаружив, что новость уже не так нова, он не смягчил свой гнев. - Ты ездил на нем последним, - выпалил он, буравя меня обвиняющим взглядом. - Дурак, - прозвенел голос Майтимо, прежде чем я успел открыть рот, - последним на нем ездил я, он просто споткнулся сегодня на пастбище, играя с другими жеребятами. А теперь пусть кузен услышит твои извинения. Быстро. - Ничего он не услышит! Отец разрешил тебе командовать домом и слугами - но не мной! - Что тут происходит? - вмешалась моя тетя. - Мои сыновья ссорятся о том, кто командует в МОЕМ доме в моем же присутствии, словно меня тут и нет? - Я не ссорюсь, - гневно вспыхнул Майтимо, - но ты хоть помнишь, что дом не заканчивается за порогом этой мастерской? Никогда, даже в самые жаркие моменты, я бы и не подумал так грубо обращаться с матерью. И если бы я вдруг сделал что-то подобное еще и в присутствии отца, меня точно заперли бы в моих комнатах дней на десять, если не больше, в качестве наказания. Но моя тетя отмахнулась от старшего сына, как от настырной мухи. - Ох, да замолчите вы оба. - Она сдернула с головы косынку, тряхнула головой и направилась к двери, как была, босая. - Я не позволю тебе оскорблять маму, ты, орясина! - заорал Тьелко, как только она скрылась из виду. - Как ты смеешь разговаривать с ней, словно она какая-то служанка!? - Тогда перестань распускать сопли и беги за ней, маменькин сынок!! Они еще какое-то время ругались, распаляясь все сильнее, и дело уже близилось к драке, когда снаружи послышался шум, перекрывший даже вопли братьев. Сначала тревожно закричала женщина, а потом многие голоса загомонили громко и переполошенно. Несколько мгновений мы пялились друг на друга в замешательстве, а потом побежали на шум. Когда мы выскочили в коридор, то увидели главного над кузнецами, который нес на руках Морьо, похожего на сломанную куклу. Майтимо ринулся, чтобы забрать брата, но мать остановила его. - Не стоит его тормошить больше необходимого, - сказала она. - Халланарэ, отнеси его в мои покои. - Повысив голос, она велела принести теплой воды, бинтов и лубок, потому что рука мальчика изгибалась самым ужасным образом, а своей служанке приказала успокоиться и прекратить причитания. Тетя выглядела спокойной, но я видел, как побелели ее губы, когда она раздвинула волосы на лбу сына, осматривая огромную шишку. Халланарэ пояснил, что Морьо незаметно для всех залез на стропила кузни и свалился оттуда, по пути ударившись о балку. Мальчика отнесли в постель, промыли царапины и туго перебинтовали руку. Еще много часов он пролежал с закрытыми глазами, и было видно, что ему худо. Когда он наконец очнулся, то проглотил немного бульона, но не мог пошевелить ногами, и всякая чувствительность в них пропала. Майтимо рассказывал новости, когда мы встречались за столом, я в ответ предлагал свою помощь, от которой, конечно, было бы мало толку. Все семейство заперлось в покоях моей тети, и слуги с ног сбились, стараясь сделать так, чтобы они ни в чем не нуждались. Так что я держался на расстоянии, как и все остальные домочадцы. На четвертый день Морьо сообщил, что чувствует покалывание в ногах, вскоре он смог пошевелить пальцами. Но следующие несколько часов оказались мучительными для него, потому что вместе с ощущениями нахлынула и боль, и он стонал и кричал в голос; Тьелкормо, который и так сидел с братом много часов без сна, не выдержал и сбежал. Чуть позже я обнаружил его на подоконнике в большой зале. Он стругал какую-то деревяшку резкими, яростными движениями. - Твоя мама велела приготовить питье, - сказал я; я оказался на кухне, как раз когда ее служанка пришла с этим приказом, - оно облегчит боль и позволит ему уснуть. Тьелко поднял глаза, и оказалось, что они полны слез; он смахнул их тыльной стороной руки. Он так быстро достиг стати взрослого мужчины, что я часто забывал, что, вообще-то, он мой ровесник. - Спасибо, кузен, - ответил он, - пойду проведаю его. - Он вдруг швырнул деревяшку через весь зал. Она шмякнулась об пол и запрыгала по плитками; хоть она и никого не задела, Тьелко заработал укоризненные взгляды и замечания. - Я велел ему уйти, тогда, у конюшен, и не трогать жеребенка. Он не послушался, и я толкнул его. Сильно толкнул. - Но не ты же погнал его на стропила? Он сам затеял эту глупость, не вини себя за то, что он упал. Он весь ощетинился и бросил на меня гневный взгляд. - Я и не думаю! - Вот и замечательно, - спокойно ответил я; в последнее время вспышки Тьелко перестали меня задевать. - А жеребенок сегодня уже меньше хромал, - добавил я напоследок, чувствуя, что ему нужно услышать какую-то хорошую новость. Судя по всему, ему полегчало на душе, потому что он улыбнулся в ответ, и, когда стал подниматься по лестнице, в его походку отчасти вернулась прежняя беззаботность. Десять дней спустя Морьо встал на ноги и, наконец, вышел в общую залу. Окруженный благодарными и снисходительными слушателями, он оживал на глазах, и балка, с которой он упал, возносилась в его рассказах на все большую высоту. Возможно, он слегка похудел, утратил румянец, но зато заливался соловьем, как всегда. Тьелкормо тоже не стал молчать о своем. Перемирие, вызванное несчастным случаем с младшим братом, не могло длиться долго. Как только утихли угрызения совести Тьелкормо, и Майтимо освободился от груза забот, гроза и разразилась. И на этот раз Майтимо не был виноват - напротив, он всячески старался пропускать мимо ушей подначки Тьелкормо. В тот день лил дождь, и тучи нависали низко над землей. Близился Праздник урожая, и работы все прибавлялось. Поспевал урожай, и все только и занимались, что сбором вишни, черешни, персиков, абрикосов, терновника, смородины и прочих ягод. Даже моя тетя выходила в сад собирать раннюю айву, с Морьо под боком. Хранилища быстро наполнялись пастернаком, морковкой, луком-пореем, редькой, корзины и ящики прогибались под грузом овощей. Из плодов, которые зреют круглый год, были выбраны самые большие и лучшие. То были самые любимые мои фрукты - лайм, лимоны и большие сладкие апельсины, чей вкус и запах я больше не изведаю никогда, ибо они не могут расти в холодных туманных землях Хитлума. И среди моих воспоминаний одно из самых ранних - как я подношу корзинку апельсинов, собранных в нашем саду, Владычице звезд... Пучки трав свешивались со стропил, из пекарни доносились соблазнительные ароматы свежего хлеба, пирогов и вафель. Подошла пора сбора меда и заготовки варенья, и плывущие вокруг сладкие горячие запахи айвы и смородины заставляли любого вдыхать воздух с блаженным стоном. Даже Майтимо отдавался этому ощущению, прикрывая глаза, в которых появлялось отсутствующее и мечтательное выражение. Но потом тень снова набежала на него, и он ушел в те свои мысли, куда мне был заказан ход, хотя теперь я редко покидал свое место рядом с ним. Он больше не избегал меня, и мы трудились вместе, почти в молчании, потому что нам не были нужны слова. До отъезда на Праздник урожая оставалось три дня, когда я обнаружил Майтимо в коридоре, ведущим в общий зал; Майтимо снова ссорился с Тьелко, так что я вздохнул и прислонился к стене, пережидая, когда они закончат. Неподалеку оказался Андамайте; заметив меня, он подошел, чтобы с широкой усмешкой сообщить, что перепалка началась из-за лорда Морьо, который захотел покататься на пони. Старший брат запретил под предлогом, что время еще не пришло, а лорд Тьелко возразил, что решение слишком сурово, и больше похоже на наказание, чем на заботу. Мне стало стыдно за бестактность своего стремянного, но еще больше - за кузенов, которые ругались на людях, словно два мальчишки-конюха, так что я дал понять Андамайте, что не желаю больше слышать ни слова. Он пожал плечами и вышел во двор, под дождь. Он не сводил с Майтимо взгляда, пока не пересек порог, и внезапно с этого ракурса и по этому взгляду я узнал в Андамайте подростка с рисунка Майтимо. - ...перестань трястись над ним, иначе он вырастет мягкотелым писакой и никогда не станет приличным охотником! - Я бы не сказал, что Майтимо так уж сильно трясся над Морьо в последнее время, - заметил Макалаурэ, войдя в залу с младшим братом, оседлавшим его бедро. Мальчишка цеплялся за шею Макалаурэ с видом наполовину испуганным, наполовину заинтересованным событиями, которым он положил начало. - На самом деле, он нынче едва обращает на парня внимание, да и на всех нас тоже. И не стоит говорить о мягкотелости писак, отец - величайший из мастеров языка, но вряд ли ты посмеешь назвать его мягкотелым. - Не стоит приплетать еще и отца, - заметил Майтимо. - В самом деле! - Тьелко озадаченно нахмурился. - У тебя теперь нет и минутки для нас. - У кого нет времени? - спросила незаметно для меня появившаяся тетя. - У Руссандола, - ответил ее второй сын. - Его руки заняты делом, но сердце и мысли витают далеко. Может, он влюбился? Майтимо, как ее зовут, а? Я заметил, что Майтимо вздрогнул. Среди группки собравшихся домочадцев раздались добродушные смешки. Тьелкормо рассмеялся вслух, но моя тетя стояла молча, поглядывая на Майтимо задумчиво и удивленно. - Какая чепуха, - возразил Майтимо странно сдавленным голосом, - да еще и из уст брата, который считает себя мужчиной. - Чепуха? Так, значит? Да мы сто лет не занимались музыкой! Когда я зову тебя охотиться, у тебя всегда находятся дела; когда мы просим твоего совета, ты пожимаешь плечами и уходишь или даешь невразумительный ответ. Мы что - старые игрушки, чтобы нас выбрасывать? Несмотря на насмешливый тон, обида - и упрек - были непритворными. Я-то знал, как Майтимо проводит свое свободное время, и наконец до меня дошло. Мне придется с этого момента быть более внимательным и здравомыслящим; одному из нас точно стоит. - Беда в том, что ты не понимаешь, что значит - бросить кого-то. Но я тебе объясню. - Ха! В самом деле? - И очень скоро! - Хватит, - вмешалась моя тетя. - Морьо, пошли. Кано, отпусти его. А вы все - ну-ка, прекратите сейчас же. Морьо соскользнул на пол, вложил ладошку в руку матери и почти затерялся в складках ее юбки - я никогда не видел его таким покорным и растерянным. - Дело не в девушке, ты теперь все время проводишь с Финдекано! - прокричал Тьелко, распалившись еще больше. До него медленно доходило, но сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что он в тот момент как раз видел далеко вперед. - Что? - Ты слышал! И если бы ты думал о Морьо в тот день, а не развлекался с нашим кузеном... - Не смей, - Майтимо побледнел, как мел, - не смей впутывать Фино, ты, маленький говнюк. Мать резко окликнула его по имени, а Тьелко, без дальнейших приглашений, рванулся вперед. Но Макалаурэ мгновенно схватил его за руку и одним движением заломил ее за спину брату. Я никогда не лезу не в свое дело - так я воспитан, а сейчас я и вовсе чувствовал себя чужаком перед сомкнутым строем семьи Феанаро. Я был готов, что и Майтимо сейчас обратит свой гнев на меня. Но вышло так, что они стояли все - против него одного. И я подумал - кто-то должен встать сейчас рядом с ним. Я сделал шаг вперед, словно во сне, словно по узкому мосту над пропастью - и встал плечом к плечу с Майтимо. И когда он выдохнул, я понял, что поступил так, как надо, как он ожидал от меня. - Только тронь его - и ты пожалеешь, - негромко сообщил я Тьелко. Выражения его лица я никогда не забуду - даже сейчас оно вызывает у меня улыбку. Воцарилась ошеломленная тишина. Потом Майтимо сжал мой локоть, сказал: "Пойдем" и потащил меня в главный зал. В дверях он отпустил меня и вошел внутрь, я следовал за ним. Мы шагали между столами, накрытыми для вечерней трапезы, не глядя по сторонам, хотя мне требовалось изрядное усилие, чтобы идти, выпрямив спину и подняв голову. Не поворачиваясь, Майтимо сообщил: - Собирай вещи, мы уезжаем. - Уезжаем? - мы добрались до лестницы, которая вела в башню и покои Майтимо и его братьев. - Но почему? Куда мы едем? Кто еще... Он стремительно развернулся ко мне. - Слушай, ты едешь со мной или нет? Я уеду и один - но все равно уеду. - Глаза у Майтимо были огромные, шальные, и сверкали, как драгоценные камни из-под нахмуренных темных бровей. Он все еще был бледен. - Спокойно, - сказал я, - конечно я еду. Но можно узнать хоть, куда? Майтимо мгновение молчал, потом спросил: - Фино, ты когда-нибудь был на море? - Я бывал в Альквалондэ, видел пляжи Эльдамара и гавань. - Но не берега Аватара? - Конечно нет! Кто же там бывал? - Мы, - ответил Майтимо, - отец, Кано и я. И теперь мы с моим кузеном тоже отправимся туда. - Только мы вдвоем? Никаких слуг? - Я, наконец, осознал сказанное и расплылся в широкой улыбке, но потом осекся. - А как же праздник? Ответ Майтимо, резкий и откровенный, лишил меня дара речи. Потом он грубовато рассмеялся и сказал: - Челюсть подбери уже. Так что, ты собираешь вещи? - Уже бегу, - заверил я. - Что брать с собой? Еду? - С едой и лошадьми я разберусь. Возьми теплый плащ. Нет, лучше два. Сапоги и охотничьи штаны. - Плащи и сапоги? Зачем? - Дорога в Тирион была легкой, а дорога из Тириона к побережью, должно быть, самой наезженной во всем Амане. К тому же, близился жаркий сезон, и я сомневался, что на юге будет так уж холодно. - Мы поедем через горы. В последний раз, когда я видел их, там лежал снег. Надеюсь, ты умеешь лазить по скалам? Я был ошарашен. - Майтимо, но там же нет перевала! Все так говорят. - Угу. И здорово, что отец никогда не слушает, что говорят все. А теперь поторопись, а то вокруг нас поднимается суматоха, жду тебя у конюшни. Когда Майтимо скрылся на лестнице, я глубоко вздохнул, громко завопил от радости и помчался в восточное крыло, где находилась моя комната. Говорят, что Морьо, совершенно выздоровевший, танцевал на Празднике урожая на склонах священной Ойолоссэ, и что моя мама тщетно искала меня в толпе гостей. Но к тому времени мы с Майтимо мчались во весь опор на юг, и наши крики неслись в небеса, сливаясь с ястребиным кличем. Это было бегство, да, и хотя с тех пор Майтимо, бывало, бунтовал, ни разу больше он не избегал своих обязанностей и не перекладывал на других свою ношу.