Идущий следом

- Мама верит, - сказал Майтимо, - что если бы Кано провел год, сидя у ног Ниенны, и только слушал бы и учился, своим пением он мог бы заставить деревья плакать и реки течь вспять. А я скажу - дайте ему время, и он добьется этого своими силами. - Кано? - Макалаурэ. Лауро, Канафинвэ, Кано - дорогой брат, певчая птица, ужасный маленький хвастун - он откликается на все эти имена и еще некоторые другие. А меня называет "Руссандол", ты не знал? Учитывая его талант поэта, вариант не самый впечатляющий. Ну, я все равно его люблю. Хотя ты наверняка заметил и сам. С трудом сдерживая зевок, Майтимо потер виски и опустил подбородок на скрещенные руки. В зале оставалось немного народу. Некоторые лежали на скамьях, подремывая или просто отдыхая, глядя в закопченный потолок; слышались отдельные разговоры, где-то мягко напевала женщина. Братья Майтимо давно ушли к себе, Макалаурэ при этом обнимал свою арфу с нежностью человека, который несет в постель уставшего ребенка. - У него такой... великолепный голос, - неловко заметил я. - Словно... словно само золото Лаурелин обрело звучание. - Забавно, что тебе пришла такая мысль. Отец утверждает, что однажды принес его, еще младенцем, к священным прудам Варды и дал отпить глоток... Ох, мой милый, ну не смотри ты так потрясенно, я сомневаюсь, что это правда. - Как много имен у вас с братьями, - заметил я после короткого молчания. Майтимо взглянул на меня сквозь ресницы, даже не потрудившись поднять голову. - Да, это так. И ты понимаешь, в чем моя беда? - Нет. В чем? - У нас уже есть один Кано, так что как мне называть тебя, если коротко? - Как захочешь, - ответил я и отпил еще глоток вина. Оно было очень крепким и согрело мне горло и внутренности, хотя голова оставалась на удивление легкой. - "Фино" звучит неплохо, как ты думаешь? Или ты желаешь совершенно новое имя? Только осторожнее, у меня безудержное воображение. - Ну так продолжай, удиви меня. - Ага, - рассмеялся он, немного выпрямившись, - это вызов? - Вроде того. - А если ты отвергнешь мои варианты, что тогда? - Это не суть дела, - нахально и гордо заявил я. - Твое дело - выбрать, а мое - стать достойным этого имени. Или доказать, что ты ошибся. - О, мой отважный кузен, я не ожидал от тебя меньшего. Он поднял руку и несколько раз неторопливо прижал кончики всех пальцев к большому, как бы говоря "хвастунишка". Я рассмеялся и брызнул на него водой из чаши. И вот мы принялись обдумывать и обсуждать, спорить и предлагать, напрягая наши одурманенные вином мозги, сидя голова к голове и забыв обо всем на свете. Стоит ли говорить, что в тот день Майтимо так и не выбрал мне эпессэ? Но тот факт, что он считал дело стоящим его внимания, раздувал мою грудь от радости, а то, что он сидел и беседовал со мной много часов, как мужчина с мужчиной, равным и другом, наполнял такой гордостью, которой хватило бы на год вперед. Наш кувшин опустел, и мы решили послать еще за одним - но последним. Ответы Майтимо становились все более неспешными, он снова опустил голову на скрещенные руки, и наконец я понял, что он уснул. Заколка расстегнулась, и волосы рассыпались из-под полуувядшего венка, закрыв ему лицо. Пришел паж и поставил кувшин на скатерть, прибавив новую россыпь пятен к уже имеющимся. - Перебрал, да? - заметил он, кивнув подбородком в сторону моего кузена и даже не пытаясь скрыть усмешку, и я, приподнимаясь со своего места, произнес голосом, столь отличным от привычного, что даже сам вздрогнул: - Следи за словами, когда говоришь о своем принце. Юнца словно ветром сдуло, и тут я осознал, чей это был голос - голос моего отца, и слова его - холодные и отрывистые, словно пронизывающий ветер с моря. Я налил вина и некоторое время сидел в нерешительности, раздумывая, стоит ли будить Майтимо. Скорее всего, он после этого отправится спать, а наутро, когда проснется, его поглотят заботы о братьях, работе и всем прочем, но все-таки нехорошо оставлять его спать в таком неудобном и недолжном положении. Да, допью эту чашу и разбужу его, сказал я себе. Мои веки казались неподъемными, глаза слегка саднило от дыма вечно-пылающего очага. Какое-то время я рассеянно раздумывал о том, что Майтимо сказал о Макалаурэ, их отце и священной росе цветов Лаурелин. Если это была шутка, то не лучшего свойства. И однако же она вписывалась в то представление о Феанаро, которое я успел составить в своей голове. Я только недоумевал, как тот, кто настолько лишен уважения к святыням, может требовать уважения от своих сыновей, слуг, народа. Конечно, откуда мне тогда было знать, что Феанаро желал отнюдь не уважения к себе, а я ошибался, примеряя к нему стандарты его полубрата. Однако, если оставить в стороне упомянутое Майтимо давнишнее - и неподтвержденное - святотатственное деяние, то второй сын моего дяди действительно обладал потрясающим голосом. Чистым, сладким, безупречным, как золото; таким сильным, что не верилось, что он исходит из не самой могучей груди, и таким кристальным, словно он лился из птичьего горла. Закрыв глаза, временами трудно было понять, поет ли это мужчина, ребенок или женщина, диапазон его был невероятным, а тембр - несхожим ни с чьим другим. Переворачивающий душу голос, совершенный, самый прекрасный из всех. И одновременно это был беспощадный голос, пронизывающий и гордый, как острие меча. Почему нет - спросите вы, если вздумаете встать на его защиту. Но в те дни Макалаурэ совсем недавно вышел из возраста отрочества, удовольствие и похвала были главным, что наполняло его жизнь, и он не требовал ничего взамен. Насколько я знаю, он так и не последовал совету матери, но Майтимо оказался прав - со временем Макалаурэ достиг всего, чего ему не хватало в безмятежном покое, охраняемом границами Амана. Возможно, он не хотел достичь этого результата столь жестокой ценой, но любой дурак может петь о печали, боли, любви и жалости - а чтобы воистину переворачивать души, надо самому многим заплатить. Не знаю, произошла ли эта перемена с первым появлением тени или когда была произнесена клятва; знаю только, что проявляться она начала после Альквалондэ, хотя потребовалась еще одна смерть, мучения брата и долгие годы войны, чтобы его талант достиг своей вершины. Может быть, сегодня он еще не может заставить течь реки вспять, но когда он поет, он дарит голос и выражение любому, самому глубоко затаенному и невыразимому горю. Когда я потерял последнюю надежду, именно он заново научил Майтимо плакать. Однако, я, как всегда, забегаю слишком далеко вперед. Погрузившись в раздумья, я крутил на пальце прядь волос - по привычке, приобретенной еще в детстве. Кудри Майтимо рассыпались по столу, и, не совсем поняв, что замыслили мои пальцы (знаете это состояние, когда вы изрядно выпили?), я увидел, как они взяли две длинные пряди и начали переплетать с одной моей в тонкую косу. Такая вот глупость, в самом деле. Я уже собирался расплести ее, когда чья-то неосторожная рука неподалеку выронила и разбила то ли кувшин, то ли тарелку, и Майтимо вздрогнул и выпрямился. В смысле - попытался. Его изумленный возглас затерялся в моем смятенном ругательстве. Изогнув шеи под неудобным углом, мы уставились друг на друга, а между нами болталась злополучная косичка. Он расхохотался. Краска бросилась мне в лицо, и я неловко принялся было распутывать концы, но Майтимо схватил меня за руки. - Погоди, дай я. - Он вытащил нож и вопросительно приподнял брови. Я кивнул, и он начал резать, стараясь действовать как можно аккуратнее. Когда косичка упала на стол, он убрал нож, потом осмотрел рукав туники, вытащил золотую нитку и связал концы косички в кольцо. Несмотря на выпитое вино, его длинные тонкие пальцы вязали узлы очень искусно. - Ну вот, так вышло куда проще, да? - сказал он, надевая этот браслет и избегая встречаться со мной взглядом Скромный браслет из прядей почти затерялся рядом с широким медным обручьем, так что вряд ли кто-то заметил его в тот момент. Однако же на следующий день браслет исчез, и снова я увидел его только много лет спустя, когда Майтимо решил, что мне он нужнее, и отдал его. Я до сих пор ношу этот браслет, хотя он мне и не по руке, и часто гадаю - если кто-то тогда наблюдал за нами, уловил ли он большее, чем было доступно простым зрению и слуху? Я-то тогда ничего не понял - и это тоже безмерно меня удивляет. Я также не знаю, насколько обеспокоил Майтимо тот факт, что он показал больше, чем хотел. Вряд ли в те дни он был менее невинен, чем я, но все-таки он был старше и мудрее в том, что касается понимания собственного сердца. Но об этом я его никогда не спрашивал. А Майтимо еще долгие годы внимательно следил за тем, сколько он пьет, - по крайней мере, в моем присутствии. Сейчас же, взглянув на ряд окон в западной стене, Майтимо сказал: - Нинквэлотэ скоро погрузится в сон. Пойдем посмотрим вместе. Я думал, что мы посидим снаружи на ступенях, как бывало и раньше, но вместо этого Майтимо отвел меня на небольшой пригорок за резной каменной аркой. Быстрая прогулка сослужила ему хорошую службу - к тому моменту, как мы дошли до места и начали взбираться наверх, речь его утратила медлительность, а в глазах снова загорелись искры. Мы преодолели последний каменистый и отвесный участок подъема и оказались на плоской вершине, откуда открывался широкий вид на равнину. Те, кто ни разу не видел Смешения Света, часто просят меня рассказать о нем. Как правило, я улыбаюсь и отвечаю, что некоторые вещи невозможно описать, и, по всей видимости, выражение у меня на лице достаточно красноречивое, чтобы удержать желающих от повторных просьб. Но если бы я попытался, я бы сказал: это чудесный час, когда стихают птицы, замирает воздух, ветер останавливает свой бег и прекращается любой дождь; час, когда произносятся обеты и заканчиваются ссоры, и даже самые капризные и беспокойные младенцы засыпают в своих колыбелях. Звери тихо лежат в логовах и кормят детенышей. Откладываются в сторону мастерки и перья, пламя горна горит еле-еле, а охота встает на передышку. Это час, чтобы стать ближе друг к другу, пора для песен, рассказов, смеха и угощения - и, однако же, желания побыть одному. И те, кто обращаются лицом на запад и открывают ему пытливую душу, слышат песнь Деревьев, пока одно угасает, а другое разгорается. Земля, травы и влажные листья в этот час пахнут острее обычного, цветы отягощены росой, и священная благодать нисходит в душу. Небеса глубоки, как море, и облака отливают живым перламутром, бледный туман поднимается от долин и все королевство дышит благоговением и благодарностью. Это не мои слова - по большей части они взяты из Песни об Эзеллохаре, которую сочинил Макалаурэ и которую я не буду приводить здесь. В ней говорится о том, как все было когда-то, о том, что мы утратили, и я иногда нахожу утешение в этой памяти, притворяясь, что все осталось по-прежнему. Пока мы сидели на холме, мы говорили совсем немного. Я устал, а кузен словно отрешился от реальности. Позже, вернувшись домой, я сразу пошел к себе и лег спать, а Майтимо снял свое роскошное убранство и ушел в поля. Мои мрачные предчувствия оправдались, и в последующие дни Майтимо редко искал моего общества. Теперь, по возвращении братьев, он удвоил темпы и интенсивность постройки новой мастерской отца и очень сердился, когда что-то шло не так, как он хотел. И все-таки никто не возражал, и его придирки и приказы воспринимались чуть ли не с воодушевлением. Признаюсь, такое отношение ставило меня в тупик. Даже мой отец, которого все уважали и ценили, наверняка встретился бы с мрачными и удивленными взглядами, если бы подгонял своих людей такими же резкими словами. Правда, Нолофинвэ, принц Тириона, скорее согласился бы протанцевать голышом по городу, чем настолько явно выразить свой гнев. И вот однажды, когда мы с Андамайтэ тащили нагруженную камнями тележку по глубоким раскисшим колеям, я выразил все эти мысли вслух - за исключением части про танец. - Я тебе скажу так, - ответил он, - Феанаро - их лорд, они восхищаются им, гордятся им, как павлины, и пойдут за ним хоть с утесов прыгать, и при этом даже петь будут по дороге. Но любят они все-таки его первенца. - Он улыбнулся и отер пот со лба и шеи. Чисто символическое почтение, которое он выказывал мне ранее, перешло к этому моменту в подобие дружеской доверительности, граничащей с дерзостью. Работа бок о бок, изо дня в день, только усугубляла ситуацию, и мне было непросто сдерживать желание дать ему нагоняй. Подозреваю, что мной довольно искусно - и с определенной целью - управляли, и любой намек на успех только подогрел бы усердие Андамайтэ. И, хотя более близкое знакомство не всегда означает бОльшую симпатию, я был удивлен, обнаружив острый ум, скрытый за насмешливой улыбкой и беспечной болтовней, и, во всяком случае, в обществе Андамайтэ никогда не приходилось скучать. Мы остановились на минуту перевести дух. Я стряхнул постромку с плеча, распрямил спину и сказал, не подумав: - А ты, сын Терамайтэ, пойдешь прыгать с утеса за кем-то из них? Он колебался с ответом, делая вид, что никак не отдышится, и глаза его внезапно стали невыразительными и настороженными. - Моим вождем является - и всегда был - в первую очередь Финвэ Нолдаран. А кто является твоим, сын Нолофинвэ, и так ясно. - Ничего подобного, - холодно ответил я, - хотя это и не твое дело. Однако ты просил оставить тебя при дворе моего дяди, и Серондо уехал в Тирион один. Отчего же? - Потому что Серондо мог не прельститься моим обществом? - Он широко открыл глаза, нижняя губа задрожала в притворном огорчении, и я был вынужден приотвернуться, чтобы сдержать смех. - Оно никогда его не прельщало. Ответ неудачный, попробуй еще раз. - Ну, если уж дело зашло об этом, - начал он, когда мы снова впряглись в тележку, - то в доме Феанаро возникла нужда в еще одном конюшем. - Ну еще бы! В доме, где лошади бегают по большей части на воле? В жизни не слышал ничего глупее. - Не мне было решать, когда мой лорд Майтимо высказал это соображение. - Тебя просил остаться мой кузен? Мой голос в последнее время немного понизился, но в тот момент он подвел меня, и неловкий писк выдал всю глубину моей растерянности, которую я, конечно, не жаждал демонстрировать. Андамайтэ посмотрел на меня, как кошка на крынку сметаны. - Сын Феанаро всегда был добр ко мне, - пояснил он, - как я мог ему отказать? Я не нашелся, что ответить. Так же как и не понял, почему Майтимо ничего не сказал мне и только пожал плечами и кивнул в ответ, когда я в последней беседе передал ему пожелание Андамайтэ остаться в доме Феанаро. Наконец мы добрались к подножию стены, и несколько работников принялись разгружать нашу тележку. Какая-то девушка возилась с большим камнем, и я бросился ей помогать, и так и работал с ней и ее друзьями до самого окончания дня. Они чудесно пели за работой, а между песнями мы ругались на пыль, которая заставляла нас чихать, и, будучи в виду сада, где как раз начинали зацветать яблони, обсуждали грядущий урожай. На Андамайтэ я больше не обращал внимания, и жаль, что я не могу сказать того же о своих мыслях. Когда три стены уже были возведены, и строительство снова на время прекратилось, у меня оказалось в распоряжении сколько-то свободного времени, но Майтимо дал понять, что в его отношении все наоборот. Отстраненный и мрачный с прошедшего пира, он изыскивал различные мелкие дела, якобы требовавшие его срочного участия, чтобы занять себя, и даже наши встречи под ивой прекратились. А когда все дела оказывались переделаны, он явно предпочитал общество Макалаурэ. Я был мало склонен анализировать прошлое, но теперь часами сидел и ломал голову, чем я мог его обидеть. Наконец, исчерпав все варианты и не догадавшись спросить напрямую, я, по своему обыкновению, попросту разозлился; я перестал преследовать Майтимо и растравлял свои раны в одиночку. Однажды, блуждая в округе, я забрел в такую часть садов, где редко кто-то бывал. Трава вымахала там по колено, а виноградная лоза, казалось, дала первые побеги, когда Йаванна только приступала к своим трудам. Тропа совершенно заросла, мои ноги ступали по мху и палым листьям. На ходу я поднырнул под ветку, усыпанную бледно-золотыми цветами, такими ароматными, что у меня на миг закружилась голова, а в носу защекотало, выпрямился, обнаружил себя на прогалине - и замер в удивлении с открытым ртом. Полянка была почти идеально круглой по форме, небольшая, всего шагов двадцать в поперечнике. Ковер из травы и белых цветов укрывал ее всю, и чуть ли не целиком прятал каменную скамью по центру. Но удивился я, конечно, не этому. Осторожными шагами я приблизился к ближайшему из трех мраморных изваяний, тому, что было по левую руку от меня. Стройный подросток, частично завернутый в одеяло или плащ, полулежал, прислонившись спиной к каменной глыбе, оставленной нетронутой резцом. Лениво-расслабленная поза, полное покоя лицо, сомкнутые веки говорили о безмятежном сне. Одна рука была откинута в сторону, а вторая лежала на груди, на, как мне ошибочно показалось поначалу, сбитых в комок складках плаща. Только обойдя фигуру кругом, я разглядел крохотный кулачок и лицо младенца, прижатое щекой к груди подростка, отчего изгиб губ оказался немного скошен. Я почти ожидал, что вот-вот затрепещут ресницы, и маленький ротик изогнется в той слабой улыбке, что свойственна новорожденным. Следует отметить, что скульпторов в Тирионе - как гальки в реке. Детям вручают молоток и резец, как только их руки окрепнут настолько, чтобы удержать инструменты, и к тому времени, как сменятся молочные зубы, большинство способны вырезать ровный блок или выточить приличный орнамент на кладке. Более одаренные идут дальше, и результатами их трудов заполнен весь город, поэтому я настолько привык к произведениям мастеров, что уделял им разве что мимолетный взгляд. Но настолько выразительных творений я никогда раньше не видел. Вторая скульптура почти совсем заросла, и мне пришлось оторвать несколько плетей винограда, чтобы разглядеть ее. Тот же самый подросток - понял я, едва увидев его лицо, которое уже неизгладимо врезалось в мою память. В этот раз оно носило выражение настолько сильной сосредоточенности, что казалось почти хмурым. Подросток сидел, склонившись, над маленькой наковальней, с волосами, завязанными у затылка, и что-то держал в руке. Я придвинулся ближе и разглядел большой ограненный камень, темный, как крепкое вино. Он был точно пригнан к мраморной ладошке, и когда я пошевелил его пальцем, остался недвижим. Подойдя к третьей статуе, я поднял голову немного замедленно, словно начиная священный обряд, смутно догадываясь, что есть глубокая причина, почему я оставил эту скульптуру на потом, хотя она первая попалась мне на глаза. Как и прочие, она была выполнена в натуральную величину, но на этот раз подросток стоял выпрямившись во весь рост. Он был чуть выше меня, еще немного роста ему прибавлял небольшой пьедестал, и он пристально смотрел куда-то поверх моего плеча. Я бы мог поклясться, что здесь ему столько же лет, как и мне, день в день. Уголки его рта изгибала улыбка, но она была безрадостной, а легкая складка между бровей делала выражение лица еще более напряженным и хватающим за душу. Голова юноши была увенчана венком, но волосы, не заплетенные в косу, свободно падали до тонкой талии, развеваемые невидимым ветерком. Поворот изящной головы был исполнен безграничной гордости, изгиб бедра - непередаваемой словами грации. Ничто в этой уверенной позе не вязалось с тревожным ожиданием на лице, но когда я зашел за спину статуе, то увидел руки, сжатые до предела, до вздувшихся вен и выступивших костяшек. Я положил руку на отполированное до блеска плечо, провел по боку до изгиба талии, едва осмеливаясь дышать, чтобы он не исчез, как чудесный сон, который тщишься задержать перед тем, как проснуться. И тогда меня наконец посетила первая связная мысль. Это сама красота. Стайка птиц сорвалась в полет, где-то неподалеку раздались голоса, и я застыл, неподвижный не хуже статуй. Когда звуки стихли, я проскользнул обратно сквозь заросли и вернулся в дом. Но перед этим я отломил веточку золотых цветов и вплел ее себе в волосы.