Начиная с лестничной клетки

Створки лифта разъехались, я сразу же их услышал. Опять тут! Вот же!.. Когда это прекратится? Я жил здесь уже три года. Двоюродная сестра отца в своё время намекнула моим родичам, что не прочь оставить им свою квартиру со всем содержимым, но... Моей въедливой маман понадобилось немало времени, чтобы узнать, какие же условия хочет выдвинуть «эта фифа». Сколько себя помнил, всегда называл тётку Фифой, с самого детства. Слушая, что о ней говорили в нашей семье, я действительно думал, что Фифа – это имя. Потом, когда вырос, переучиваться стало поздно, да и тётка, считая меня чем-то вроде прикроватной комнатной левретки, не обижалась. Ну кто, скажите, обижается на мелкую псинку, вызывающую у хозяйки чувств не больше, чем надоевший предмет интерьера? Фифа служила Мельпомене, как любил говаривать мой батя, и поэтому обожала эффектные сцены. Вот и тогда, напустив тумана и помариновав моих родичей, она сдалась «исключительно под напором Любочки». Оказалось, что Фифа давно подумывает о переезде к Чёрному морю. У маман там как раз имелся полученный в наследство крошечный домик-сарайчик. Мы сами там почти не бывали, и наш фамильный «особняк» понемногу разваливался сам собой. Пара августовских недель, за которые батя, делая над собой усилие, прибивал отвалившиеся штакетины к забору, менял перегоревшие лампочки и обрезал засохшие виноградные лозы, погоды не делали. Всё время мы проводили на пляже, даже ели там же, в кафешках, что за последние несколько лет оккупировали чуть ли не весь берег. Так что обмен домика на квартиру, как ни крути, назвать равноценным язык не поворачивался. Но Фифа, по-торгашески рассудив, что берёт в нагрузку к дому ещё и море, находившееся в двадцати минутах ходьбы, решила, что не прогадает. В итоге довольная Фифа благополучно съехала на юга, я же стал счастливым обладателем шикарно обставленной двушки. Надо отдать тётке должное: квартиру она содержала в идеальном порядке. А периодические ремонты с регулярной сменой мебели (новый поклонник – новый ремонт) сделали её похожей на мечту. Не совсем мою, правда, но не суть. Когда я въехал, лишь кое-что передвинул и переклеил обои в прихожей: раздеваться, упираясь взглядом в огромные бордовые розы, не было никакого желания. Остальное меня устраивало. Кухня вмещала, пожалуй, всё, что могло печь, взбивать, греть, охлаждать, перемешивать. Едва хватало поверхностей, чтобы всё нормально распределилось, но вот обыкновенному столу места не нашлось. И всё потому, что последний ухажёр любил красиво выпить. Исключительно чтобы ему угодить, Фифа установила нехилую по размерам барную стойку. Бывшее пристанище бордовых роз – прихожая, несуразная по планировке, – без проблем вмещало огромный шкаф-купе и фундаментальную, словно постамент, тумбочку с дисковым телефоном на ней. Ну не любил я радиотелефоны – бесхозные трубки, валяющиеся по всей квартире и никогда не стоящие на базе! Когда жил с родителями, подолгу искал телефон, чтобы позвонить. В конце концов узнав о моих мучениях, маман показала волшебную кнопку, нажав на которую можно по придушенному пиликанью найти телефон под диванными подушками, в туалете, на кухне в ящике с приправами или, если совсем не везло, под грудой высохшего белья, ожидавшей глажки. Но, несмотря на чудо-кнопку, нелюбовь уже закрепилась, и, переехав, я излазил все сайты с раритетными вещицами и отыскал-таки аппарат, похожий на тот, что был в моём далёком детстве. Давным-давно, вечерами, я забирался в кресло и долго перебирал пальцами тугие колечки чёрного витого провода. Даже вечно висящая на телефоне мама мне не мешала. Провод казался бесконечным, и потому мы не мешали друг другу. Мой новый старый телефон... я просто влюбился в него, жаль, что звонили «на город» редко. Но независимо от этого я, бывало, задержавшись в коридоре, изредка накручивал на палец телефонные «кудряшки», смотрел на себя в зеркало, выдыхал, и снова жил дальше. Шкаф в коридоре был поистине огромен. Фифа, очевидно, скромностью не страдала, потроша кошельки своих поклонников. У меня за всю жизнь вряд ли набралось бы такое количество одежды, чтобы его заполнить. Поэтому, кроме парочки курток, пальто, моей любимой голубой ветровки и коробок с немногочисленной обувью, в шкафу обосновались: мотки кабелей, боксы с разъёмами, залежи материнских плат, видеокарты, болванки, ящик с мёртвыми винтами, процессорами и блоками оперативки, прочее железо, нужное для работы, и то, что лень было разобрать и выкинуть. Спальня у Фифы, слава Мельпомене, не выглядела богемным будуаром: незаметные шторы, добротная двуспальная кровать (матраc я купил новый!) с ажурной металлической стенкой в изголовье, пара небольших кресел рядом с крошечным журнальным столиком, в углу – зелёный торшер на длинной витой ножке. Особенно мне нравилась кнопка включения света, которая нажималась ногой. Кстати, небольшой встроенный шкаф я нашёл лишь спустя какое-то время после переезда. Думал, что это такие стенные панели, напоминавшие тётке о китайской или японской постановке – их украшали тщательно выписанные иероглифы. В бывшей комнате для приёмов, как величала тётка вторую комнату, я работал: дебажил программы, кодил. Почему Фифа выбрала для проведения светских раутов, на которые, кстати, нашу семью ни разу так и не пригласили, меньшую комнату? Ничего умного придумать не удавалось. Но и долго размышлять о загадочной жизни творческих людей времени не было: ошибки сами себя не пофиксят. В первые два года после окончания Бауманки я ходил по вызовам, налаживал железо лузерам и юзерам: школьникам, своему собрату-студенту, попадались недалёкие домохозяйки. Случился даже один бородатый профессор. Я больше замучился с ним, объясняя, что к чему, нежели с его компом. Позже, выйдя на приличных клиентов, перестал ходить по домам и начал писать программы для компаний, жадных до денег, чтобы нанимать в штат собственных программистов. В «приёмке», как теперь звалась комната, я не только работал, но и отдыхал – музыка, телик, но чаще просто сидел в тишине на диване и обнулялся после суматошного рабочего дня. Если к вечеру глаза от монитора не сильно уставали, читал. Зрение постепенно стало съезжать, очками или линзами пользоваться не хотелось, и я, пытаясь уберечь что осталось, дозировал нагрузку. Вся видео- и аудиоаппаратура удачно встала на место огромного тёткиного сундука, который она вместе с затейливым плетёным мини-баром вывезла с собой. Фифа только это забрала из квартиры. Если не считать её гардероба и того самого умеренно пьющего поклонника, оплатившего последний ремонт. Оказывается, пенсия сносит к морю не только старых актрис, но и таких же древних Казанов. Но главным украшением квартиры я считал тёмно-коричневый кожаный диван. Кто его выбирал, не знаю, но не Фифа точно: диван она почему-то терпеть не могла. Он стоял в углу, чуть не целиком заваленный-замаскированный кучей цветных ковриков и сразу двумя пледами. Я расчистил его и выдвинул его в центр комнаты. Впоследствии выяснилось, что диван достаточно быстро мог раскладываться в удобное спальное место, рассчитанное аж на троих. Однажды, когда начальник не по делу наехал на меня, я зашёл в бар и… В итоге отступил от своих незыблемых правил и привёл домой случайную девушку. Как же надо было меня опустить, чтобы я не просто затащил кого-то к себе, но и снял этого кого-то чуть ли не на улице! Правда всё обошлось без походов к врачу и в милицию: девица оказалась здоровая. Соня, кажется, и клептоманией, к счастью, не страдала. В ту ночь я и оценил всю прелесть функциональной стороны дивана. Кстати, оценил не только я! Но больше правил не нарушал, доказав себе, что квартира вросла в меня, став практически моей частью. А случайных людей себе в душу не водят. Гости – до вечера, не дольше. Чтобы никто не пользовался моей ванной и не спал на моём любимом диване. Я всегда был болезненно брезглив. У себя в конторе я работал без особого рвения, потому как денег платили немного, но такие бонусы, как свободный график и почти смешной по продолжительности рабочий день, решили всё. А значит, в остальное время – фриланс. В общем и целом получается, что жил я очень неплохо. Недавно батя обмолвился, что «сеструха нормально так устроилась со своим, последним». Ну и отлично, я тоже тут «нормально так устроился», если не считать... Ну вот как их не считать? Как раз посчитать их можно отлично. Раз – скорее всего, высокий (точно представить себе рост сидящего человека тяжело, а сидели они постоянно), смазливый черноволосый парень с вечной ухмылкой. Два – кудрявый ненатуральной платиной блондин, в чьих руках я видел то сигаретную пачку, то, значительно реже, мелкую такую же блондинистую девицу с короткой стрижкой. Три – парень в огромной толстовке и в вечно надвинутом на нос капюшоне. Я знал имя лишь той мелкой девчонки – Светик. Поэтому для краткости про себя я называл их по номерам. Позже, заскучав, я добавил другой вариант «обзывания» – по цвету волос. Сколько им было лет? Если бы мне посчастливилось видеть их стоящими... Хотя зачем они мне стоящие? Я их никакими не хотел видеть: ни стоящими, ни сидящими. Зато плитки на полу в коридоре явно не возражали – кафель полировался тремя джинсовыми задницами чуть не до зеркального блеска. Доста-а-али! Ну неужели не могли найти себе другого места? Чтобы как-то ещё определить сколько им лет, пытался отталкиваться от их интеллекта, если он вообще был, но, пока проходил к своей двери, ни одного распространённого предложения от них не слышал. Как вообще можно угадать возраст едва выросших малолеток? Одежда унисекс, словечки-паразиты, употребляемые с одинаковым успехом и бабульками, и их внуками, какой-то то ли сонный, то ли действительно пофигистичный взгляд. Невнятный режим дня: сейчас он только возвращается из школы или уже с работы идёт? А уж отношение к жизни! Или они следуют принципу «Работа сама меня найдёт» и продолжают сидеть на шее у родителей двадцатилетними болванами? Но этим героям, чтобы картинка имела завершённый вид, я должен был подобрать хоть приблизительный возраст. Ну да, я ещё и педант, что мне совершенно не мешает. Всё должно быть идеально! И я решил, что буду считать их старшаками, что из одного класса. Чёрный, Белый и Цветной, так мне нравилось больше: веселее и в рифму. Складывалось ощущение, что именно по цвету волос они и подбирались. Когда же я особенно злился, то матерные, ядовитые стишки сами собой рождались в голове. Девчонка была редким гостем, поэтому в мои злобные поэмы не входила. Кстати, Цветным оказался тот парень в безразмерных толстовках в капюшоне. В какой-то очередной «счастливый» день нашей встречи, по настроению, царившему на пятачке возле моей двери, и смене дислокации, я догадался, что Первый, чернявый, только закончил задирать Третьего. И когда я вставлял ключ в замочную скважину, Первый как раз сдёрнул с его головы капюшон, как бы ставя точку в конфликте. Уже заходя в общий коридор, мельком увидел, что не только Второй крашеный, но и Третий: на макушке топорщилось несколько прядей синего цвета. Вообще-то, они мне практически не досаждали. Эта троица приходила тусить на лестничную клетку исключительно по будням и не каждый день. Они не ржали как кони, разговаривали негромко, если вообще разговаривали. Хотя, может быть, паузы случались именно в тот момент, когда на площадке появлялся я: ждали, когда пройду? Но проверять догадку желания не возникало. Тем более что, в конце концов, от них меня отделяла не одна дверь, а две. Первая, к которой они почти вплотную сидели, вела в общий коридор на две квартиры: одна моя, другая соседская. Там, как мне говорила Фифа, жила какая-то старушенция, «серость, ничего не смыслящая в искусстве». Но я ни разу её не видел. Так что можно было смело утверждать, что они сидели у меня под дверью. Если подумать, и чего я к ним докопался? Музыку не врубали, пивных бутылок около них я не замечал, не курили, ко мне не лезли ни с просьбами, ни с дебильными подростковыми репликами. Ну вынужден я был огибать эту троицу, когда подходил к двери, ну накидывал на себя что-то приличное, вынося мусор, боясь поразить «сидельцев» своим домашним видом, – вполне по силам пережить. На сколько секунд в день мы пересекались: пять, десять? Но я не мог их терпеть, они раздражали уже своим присутствием. То, что за моей дверью постоянно сидит эта компания, как какой-то нелепый трёхголовый стражник, не давало спокойно жить. Моя мука длилась почти год.