Арка четырехсотлетия

Столовая, еще мгновение назад напоминавшая пространство дисциплины, превратилась в эпицентр хаоса. Нож в руке Бельфегора блестел в свете канделябров, отражая не решимость убийцы, а безнадежность загнанного зверя. Его дыхание стало свистящим, рваным; он пятился к стене, не сводя безумного взгляда с Джотто. — Ты уйдешь, — прошипел он, и этот звук больше походил на скрежет металла по стеклу. — Ты вернешься в свое время, к своим идеалам, к своим людям. А я… я останусь здесь, в этом гнилом особняке, с ним, ожидающим в каждой тени. Ты — ложь, Джотто. Ты — красивая ложь, которая рано или поздно исчезнет! — Бельфегор, положи нож, — голос Первого был лишен угрозы, но в нем проступало опасное напряжение. Джотто сделал шаг вперед, но принц рванулся в сторону, опрокидывая несколько тарелок и бокалов. Вокруг них, как стервятники, кружили остальные члены Варии. — Да брось ты его, Вонгола! — рявкнул Скуало, чья рука сжимала рукоять меча, хотя он не спешил вмешиваться. — Он уже не в себе, это не исправляется разговорами! Оставь его, пусть выплеснет яд, сам успокоится или сдохнет! — Ты тратишь энергию на труп, — добавил Джи, чье лицо было мрачнее тучи. — Посмотри на него. Он не слышит тебя. В этом состоянии он не узнает даже родную мать, не то что «спасителя» из прошлого. Уйди от него, пока он не всадил тебе этот нож под ребра. Занзас, наблюдавший за всем этим с непоколебимым спокойствием, лишь лениво потянулся за бокалом вина. — Ну же, святоша, — процедил он, едва не смеясь. — Твои попытки «лечения» только делают его агонию длиннее. Оставь его мне, я научу его подчиняться без этих твоих жалких уговоров. Каждый совет, каждый выкрик — «брось его», «он безнадежен», «он убьет тебя» — отскакивал от стен, превращаясь в звуковую пытку для Бельфегора. Принц зажал уши руками, по его щекам текли слезы, смешивающиеся с капельками крови из свежих порезов. Его мир, едва собранный Джотто по кусочкам, распадался под весом этих слов. Джотто понял: слов недостаточно. Его «хирургия души» столкнулась с реальностью, которую он не мог контролировать одними лишь приказами. Он видел, как Бельфегор теряет связь с реальностью, как его зрачки сужаются до размеров булавочной головки. Джотто рванулся вперед. Он проигнорировал выкрики Скуало и насмешки Занзаса. Одним плавным, почти нечеловеческим движением он перехватил запястье Бельфегора, выкручивая его до тех пор, пока нож не звякнул о пол. Принц попытался ударить его, вцепиться ногтями в лицо, но Джотто, не раздумывая, притянул его к себе. В гробовой тишине, на глазах у всей Варии, Джотто впился губами в губы Бельфегора. Это не было проявлением нежности. Это был жест доминирования, акт захвата, способ перекрыть поток безумных мыслей единственным доступным путем. Он целовал его жестко, властно, заставляя принца замереть от шока. Бельфегор застыл, его руки, еще секунду назад готовые рвать и метать, безвольно повисли. Мир вокруг перестал существовать — исчезли крики офицеров, исчезла насмешка Занзаса, остался только вкус крови, горечь вина и невероятная, подавляющая сила Пламени Неба, которую Джотто вливал в него через этот поцелуй. Джотто отстранился лишь на миллиметр, так, что их дыхание смешалось. Он прижал принца к своей груди так крепко, что у того перехватило дыхание. Затем он наклонился к самому его уху, и его голос прозвучал как клятва, которую не смел бы нарушить даже ход времени. — Слушай меня, — прошептал он, и в его голосе не было места сомнениям. — Я не брошу тебя. Я нашел путь сюда, и я найду способ остаться. Даже если время встанет против нас, даже если мир будет рушиться, я буду рядом. Ты не один в этой тьме. Ты принадлежишь мне, и я не отдам тебя никому — ни Расиэлю, ни судьбе, ни смерти. Ты слышишь? Ты — мой якорь, а я — твой. Бельфегор вздрогнул. Его взгляд, еще секунду назад затуманенный безумием, вдруг сфокусировался. Он посмотрел на Джотто — не как на временного союзника, а как на единственную константу в бесконечном хаосе. Тишина в столовой стала оглушительной. Занзас, чья усмешка застыла на губах, медленно поставил бокал на стол. В его глазах читалось искреннее изумление, сменившееся холодной яростью, но он молчал. Джотто доказал, что его связь с этим «мусором» выходит далеко за пределы логики и эпох. Столовая погрузилась в вакуум. Даже звук дыхания казался здесь оглушительным. Поцелуй, ставший актом абсолютной воли, заставил Бельфегора обмякнуть. Но тишину мгновенно разорвал резкий, как удар хлыста, выкрик Скуало: — Вроооой!! Вы совсем там свихнулись?! — мечник с грохотом отодвинул стул, вскакивая на ноги. Его лицо исказилось от смеси ярости и отвращения. — Джотто, ты хоть понимаешь, что делаешь? Это не лечение, это разложение! Принц — это офицер Варии, а не твоя личная игрушка для экспериментов с пространством и временем! В этот момент воздух в столовой стал плотным и ледяным. Из теней, словно соткавшись из самого ночного тумана, появился Алауди. Его глаза, холодные, как лед горных вершин, скользнули по застывшим в объятиях Джотто и Бельфегору. — Джотто, — голос Облака звучал как предостережение. — Мы — хранители, а не нарушители моральных устоев. Разница в вашем возрасте колоссальна, а природа этой связи… неприлична и абсолютно неприемлема для того, кто стоит во главе Вонголы. Ты ставишь под угрозу не только свой авторитет, но и само существование нашего союза. Джотто не отстранился. Его руки всё еще удерживали Бельфегора, который, словно зачарованный, прижался к нему, пряча лицо на его груди, подальше от осуждающих глаз. — Мораль? — тихо, но с пугающей четкостью спросил Джотто, обращаясь к Алауди, не поднимая головы. — Когда на кону рассудок человека, который был уничтожен еще до моего рождения, ты предлагаешь мне думать об «этике»? Из дальнего угла зала, опираясь на трость, вышел Деймон Спейд. Его улыбка была традиционно лукавой, но в глазах застыл холодный блеск знаний о грядущем. — Ку-фу-фу, какой трогательный спектакль, — пропел Деймон, подходя ближе. — Но, мой дорогой Первый, не забывай, что история — это тонкий механизм. Твоя судьба была предрешена задолго до этого момента: тебе предстоит быть женатым дважды, чтобы род Вонголы остался чист, а будущее — предсказуемо. Если ты сейчас запутаешься в сетях этого принца, ты можешь пустить историю под откос. Ты уверен, что эта «любовь» стоит краха того, что мы строим? Бельфегор вздрогнул от слов Деймона. Слово «женатый» прозвучало для него как приговор. Он поднял глаза на Джотто, и в них снова плеснул страх. — Они правы… — прошептал он, отстраняясь. — Ты вернешься. Ты найдешь себе ту, что будет соответствовать… твоему статусу. А я останусь здесь, в своей клетке из прошлого. Джотто перехватил его запястье. Его Пламя Неба вспыхнуло с такой силой, что ближайшие свечи погасли, а воздух в комнате заискрился от статики. — Пусть история говорит, что ей угодно, — холодно произнес Джотто, глядя прямо в глаза Деймону, а затем Алауди. — Если судьба требует от меня двух браков, я пройду через них. Но это не отменяет того, что принадлежит мне сейчас. Я не позволю прошлому, будущему или вашим «приличиям» решать, кого мне защищать и кому принадлежать. Он снова притянул Бельфегора к себе, теперь уже не как «объект лечения», а как человека, которого он выбрал вопреки всем законам времени. — Скуало, — отрезал Джотто, не оборачиваясь. — Еще одно слово о «питомцах», и ты испытаешь на себе мощь того, кого называешь «игрушкой». Занзас наблюдал за этим с холодным интересом, его пальцы сжали бокал так, что стекло треснуло. Он видел, что Джотто перешел черту, за которой нет возврата к прежнему «благородному Первому». Хранители были в ярости, Вария была в шоке, а Бельфегор… Бельфегор впервые за тысячи лет почувствовал, что ради него кто-то готов сжечь само время. — Идем, — Джотто подхватил Бельфегора и, игнорируя шепот и осуждение, направился к выходу из столовой. Этот вечер разрушил последние иллюзии о том, что Джотто останется «святым». Он показал, что Первый Вонголы готов стать чудовищем, если это будет ценой спасения того, кого он назвал своим якорем.