Tres

Будет похоже на правду. Будет похоже на жизнь. Будет безумно бессмысленно. Будет бить по губам. Будет, будет, будет... Будет завтра. Будет. И никакие велосипедные боги не изменят, не нарушат, не испортят этот ход времени. Все логично и правильно – у меня есть она, а у нее – он. Са-ка-ми-чи. Так ее звали. И зовут. Это имя, весьма странное и некрасивое. Но я полюбил его, люблю до сих пор. Потому что не могло женщину, которой я отдал больше, чем кому-либо, звать иначе. Женственные и нежные звуки красивых европейских имен, плавные рулады имен славянских, четкие и короткие азиатские имена – ничто не украшало огромные глаза за толстыми стеклами очков лучше, чем это «Сакамичи». Так ее звали. И зовут до сих пор. А встретил я ее в далеком каком-то году. На обычной велосипедной гонке. Там, где рвутся ввысь овации и разочарования. Все было просто, буднично, никак – а могло быть еще проще, еще будничнее. Она прошла мимо, уронив у моих ног бутылочку с водой. Я ее поднял… Мог бы, конечно, и не поднимать. Мог бы вообще не обратить внимание – я не падок на отношения, я в них не нуждаюсь фактически. Мог просто поднять и кивнуть на робкие слова благодарности. Но боги – или кто-то вместо них – решили иначе. Наши взгляды встретились. Вскоре я говорил с ней. А через пару лет – жил. - Онода, - робко назвалась она, когда я спросил. Она не расслышала мой вопрос, я спрашивал про велогонки, про ее команду, планы на жизнь и мнение о погоде. Но ответ был настолько точен и верен, что о большем я и не смел мечтать. - Манами, - ответил я. – Манами Сангаку, - вырвалось следом. Мне почему-то сразу захотелось, чтобы она звала меня по имени. *** Девственность я потерял в третьем классе средней школы. Вполне нормально для японского парня, хотя бы потому что женщинам я нравился. Я не оговорился – женщинам – именно им. Девчонки-сверстницы все еще хотели романтики и цветов, на которых я не был способен изначально. Те же, что уже успели расцвести, и сделали это тогда, когда я ходил в начальную школу, загорались, едва мой взгляд касался их. Я нравился им, взрослым, красивым, уже сытым любовью и жизнью вообще – как последняя надежда коснуться уходящей молодости или еще что. Девственности меня лишила, правда, не такая взрослая женщина, а подруга детства. Нечаянно. И не за бесплатно. Я все время звал ее старостой, хотя у нее было имя, и оно было красивым, нежным. Иногда выбирал емкое «Командир» или «Председатель». Она не обижалась – за наше короткое детство привыкла принимать все, что я давал ей. И тогда, в конце лета, мы встретились с ней, чтобы сделать домашнее задание. Делала его, впрочем, она. Я – играл в приставку. Мы знали, что такое физиология – и когда я полез за соком, я специально касался ладонью голого ее колена. Она не убрала его, наоборот, подставилась ближе – и застыла, ей было страшно подумать, когда я остановлюсь и остановлюсь ли вообще. Секс был коротким – я снял с нее трусики – потрогал там, было мокро и липко, но мне понравилось. Трусики у нее были белыми, как у любой школьницы, а груди маленькими и помещались мне в кулак. Я вошел сразу, потому что не было смысла останавливаться и идти назад – а потом, когда я кончил, она заплакала, говоря что-то о своем первом разе. Я прошел с ней до парка и купил ей мороженое. Мы помирились. Больше к этому мы не возвращались. Наверное, тогда она и осталась для меня окончательно только старостой. Будь она смелее или искреннее, ударь она меня или обняв, я бы тогда – в тот год, на том велопробеге – не поднимал бы чужих бутылок, не влюблялся бы… *** С Сакамичи все было не так просто. Она училась не там, где я, и после велопробега мне понадобилось несколько недель, чтобы найти ее следы, легкие и недосягаемые, такие же, как она сама. Помог семпай из велоклуба – он дружил с ее семпаем, и частенько ездил к нему погоняться и подурачиться. - Я с вами, - сказал я, улыбаясь – такая у меня была стратегия, обезоружить улыбкой. – Возьмите меня! - Ладно уж, - Тодо-семпай пригладил свои волосы и усмехнулся. – Ладно. Но обещай не теряться. Через полтора часа мы уже въезжали во двор школы – на пустых качелях я ее и увидел. Она сидела, положив на колени томик манги, и улыбалась мне. - Я тебя нашел, - сказал я. Она подняла глаза. Друг Тодо-семпай, слишком красивый для парня, внимательно посмотрел на меня. - Онода? – спросил он. И она всем телом дернулась назад, испугалась. Этот испуг показался мне безупречным – я во второй раз в жизни испытал желание приблизиться и потрогать руками. Волосы. Руки. Большие очки. Улыбку. - Маки-чан? – Тодо-семпай дернул меня назад. – Это твоя девушка? – выдал он ревниво и жадно, как будто от ответа зависела вся жизнь. – Да? Да? - Кохай по клубу, - лениво ответил ему другой. – А этот кто? Я видел его на гонках… - Манами-кун, - вырвалось у Сакамичи. – Манами-кун? Остаток дня мы провели на этих самых качелях, пока семпаи соревновались, она сидела рядом и время от времени поправляла непослушную прядь на лбу. В последний раз, когда нам уже пришло время уезжать, я поправил прядь за нее. Я влюбился. - Хорошенькая, - сказал мне Тодо-семпай, когда мы ехали назад – горы расстилались перед нами и врывались в мой сонный взгляд. – Милая. Маки-чан говорит – скромная, но старательная. - Хорошенькая, - соглашался я, но думал я совсем о другом, о прочем, о третьем. Тогда в тот вечер я впервые понял, что такое, когда впервые хочется взять кого-то полностью себе. Без остатка. Без надежды для других. Навсегда. До самого конца. *** Но прежде чем – пришлось смотреть в оба. Онода нравилась не только мне, многим другим тоже. А еще у нее были большие глаза, тонкая фигурка, славные грудки, помещающиеся в ладони, ум, фантазия… Макишима – был первым. Его я опасался дольше других. Горняк и идол, по крайней мере, странный неправильный, но идол – и Сакамичи много раз говорила, с придыханием и мечтой – семпай это, семпай то. Сам Макишима не отрицал. Женщин он оценивал, как оценивал хороший горный велосипед, но Онода стояла особняком, отдельно. Возможно, с его отстраненностью он бы вообще ее не заметил, если бы не одно «но». Она тоже любила горы – горы казались ей «веселыми». И тут я делаю отступление. Принимаю и признаю – разрушить их союз было сложнее всего. Она смотрела в его сторону не как в сторону небес – как в сами небеса. И всякий раз глаза ее скрывали за слезами, губы дрожали, пальцы сжимали руль. Он был нечто, вроде кумира. Вроде шикарной вещи за витриной, накопить на которую не представляется возможным. Вроде звезды, на которую можно посмотреть лишь два раза в год из школьного телескопа. Сакамичи негордая, ей хватало и пары фраз, брошенных в ее сторону. Макишима-семпай для нее был особенный. Особенный. И не такой, каким был для нее я. - Семпай лучший, - говорила она серьезно. – Образец. Его стиль уникален. Она поднимала ладони, силилась сказать что-то особенное, необычное – вздыхала, потому что не находила слов, закрывалась внутри самой себя. Искала поддержки, и я был готов дать ее. Я накрывал ладонью две ее ладошки, говорил что-то, отпускал. И тогда она уже с благодарностью целовала меня в щеку, скромно, как друга – как почти друга. Макишима-семпай так и остался семпаем. Я – нет. Тодо-семпай мог обсуждать, мог комментировать и критиковать. Спустя два месяца после того велопробега Сакамичи и я стали встречаться. А потом в нашу жизнь пришел Он.