Tres

А потом в нашу жизнь пришел Он. И все то, что мы хранили у сердца, стало общим. Нашим. Я этого не хотел. Точнее – я жаждал этого. Я сам нашел его и сам, как говорили язычники, привел в наш дом. Случайно. На опять же – велопробеге. На подъеме одной из самых высоких гор он встретился мне, подобно одному из японских богов. Он обогнал меня и проиграл мне на повороте. Я впервые услышал его имя. И пожал ему руку. Второму после меня месту. Но продолжалось это недолго – он ощетинился, приподнялся, закричал что-то невнятное – и стал первым. А я получил важнейший урок в своей жизни. Второе и первое места иногда меняются. - Манами-куууууун, ты замечательный, - говорил он. – Лучший. Это «лучший» выходило у него особенно хорошо, с надрывом, красиво, на вершине слога. Мне не нравилось и нравилось, наверное, потому что я сам считал себя лучшим. Именно лучшим и именно теперь и сегодня. Я положил все на победу – и я проиграл. Он стоял напротив, довольствовался, а не наслаждался первым местом и смеялся надо мной. Или не надо мной – а над тем, что есть еще тот, кого он должен был обогнать. Этим кем-то был я и целый мир. Сакамичи ждала меня у финиша, но потерялась и опоздала к моменту награждения. Когда она подошла, я жал руку второму месту и торопился оскорбить его так, как умею только я. Она увидела его – и ее сердце, выражаясь фигурально, остановилось. Сакамичи – я, наш короткий союз был обречен с самого начала. Признаюсь, позже я анализировал, почему все вышло так. Я искал решение. Проводил аналогии. Мечтал. Планировал даже. Мне хотелось, чтобы кто-то свыше подсказал мне решение, но этого кого-то свыше я заранее и презирал. Потом я понял – в сердце Сакамичи с самого начала было слишком много места. Хватило и мне, и Ему. И многим другим тоже. Тот же Макишима, например. Тот же я, например. Но Он, второе номинальное место, поймал мой взгляд и сразу же ощетинился, насторожился, готовый увидеть новую полосу препятствия. Этой полосой, сливающейся с полосой моего горизонта, и была Сакамичи. И я уже не мог им помешать. Просто она увидела его, а он увидел ее. И лишь, когда я подошел, чтобы заставить ее впервые посмотреть на меня, она подняла свои огромные теплые глаза и счастливо улыбнулась. Глупая – она торопилась поделиться своей любовью даже теперь, когда эта любовь предназначалась не мне. *** Я все еще оставался ее парнем в конце сентября, но Мидосуджи прочно вошел в ее жизнь, и в мою тоже. Мы постоянно встречались – везде, всюду, как будто млечный путь прошел через три наши школы – и едва звук его колес слышался вдали, Сакамичи улыбалась и бежала встречать его. Она была странной в те дни. Меня не отпускала – меня она любила, я знаю. Грелась у моего плеча и согревала меня. Проигрывала – мило опустив глаза, побеждала – улыбаясь мне. И всякий раз встречала Мидосуджи, хватала его длинные пальцы, уступала ему место. Она восхищалась им – поскольку местом он был первым – она ценила и, наверное, любила его стиль. - Не хочу его видеть, - твердил я самому себе, но безнадежно лгал. Я и наши отношения были обречены – тот, кто победил меня, и завоевывал сердце моей девушки, был люб и моей судьбе, и моей истории. Я все так же с радостью обгонял его на поворотах и проигрывал у финиша. Я считал его лучшим соперником. Презирал его – но любил ехать рядом с ним. Ревновал – но позволял Сакамичи улыбаться ему. Номинально, я разрушил все сам, но Мидосуджи с интересом наблюдал за моей жизнью, и изредка помогал мне разрушать – он делал выводы, до ужаса верные, и не ошибся ни разу. - Ты луууууучший, - говорил он. Это «лучший» выходило протяжно и громко. Сакамичи привыкала – а потом и вовсе стала тенью от его улыбки. В следующий раз, когда я приехал в Чибу, я нашел их двоих в старом кабинете труда – она варила ему карри и перевязывала пальцы. Грелась у его плеча, согревала сердцем. *** - Не покидай меня, - говорил я ей. Мы ехали на узкой лесной дороге – летний лагерь ждал нас внизу. - А?.. – Сакамичи ехала впереди и не слышала моего голоса. Я смотрел ей вслед и понимал, если она не услышит меня сейчас – не услышит уже никогда. - Не покидай… - повторил я еще раз. Над головами загремели рваные тучи – ливень накрыл нас с головой, велосипед мой протяжно застонал и затих – Сакамичи помогла мне слезть и спряталась под деревом. Струйки воды стекали по ее футболке. Я смотрел на нее, но чувствовал отчаянье и свободу – два чувства, нерушимо живших во мне. - Са-ка-ми-чи, - повторил я еще раз, чтобы не забыть. Она подняла глаза, но улыбки в них больше не было. Она ждала – ждала, и лишь время от времени смотрела в сторону гор – за ними прятался странный призрачный Киото, где ее длинный нескладный принц до сих пор гнал на роликах или унижал подчиненных. Она смотрела в ту сторону. На меня она не смотрела вообще. Ночью этого дня я увел ее в пустую сторожку лагеря, где лежали маты, и сделал ее женщиной. Она не сопротивлялась – внезапно пустота, как молоко, спрятала от меня все потаенные уголки ее души. На залитом лунным светом мате ее кожа казалась прозрачной. Я осмотрел ее всю, не пропуская ни кусочка, расцеловал каждый сантиметр ее кожи, сделал все, чтобы запомнить ее такой и тут. Сакамичи смотрела на меня без осуждения или похоти. Она по-прежнему любила меня – я был ее крыльями, ее светом или просто тем, кто заставлял ее улыбаться, но пускать меня туда, где в груди билось ее сизое сердце, она уже не могла – не получалось. Когда я закончил, мы долго лежали нагими, подставляя тела лунному свету. Потом Сакамичи встала – и сказала радостно и нежно, смакуя каждый слог. - Манами-кун, ты лучший…