Tres

Я вспомнил – в те годы, когда Ноа только появилась на свет, и чувство Сакамичи к Мидосуджи цвело во всем своем великолепии, моя жена изменяла мне так часто и так прекрасно, что я перестал считать это преступлением, грехом… Каждый раз, когда она приходила от него, сердце ее горело, а глаза слезились от счастья. Она была достойной. Она заслуживала счастья. Она была матерью и женой. И все равно она отдавалась высокому нескладному выскочке с глупым именем, пока ее ребенок одиноко спал в своей кроватке. Странное искусство – исконно женское. Первая женщина согрешила так, выбрав яркий плод взамен стабильности в раю. Моя Сакамичи тоже считала нашу квартирку раем, меня – богом, а наш брак – Адамом, наверное. И все-таки я возвращался поздно, в сумерках, оставив Ноа ее матери, приходил, открывая дверь своим ключом, вслушиваясь в гул за окнами – она встречала меня странной улыбкой, лежа на полу в зале с голой грудью. И тогда я слушал ее бессвязные оправдания, вдыхал запах тела Мидосуджи, который он щедро рассыпал по моим вещам и моей жене и понимал – мне снова изменили. Но как бы больно и грустно мне не было, я перестал считать это предательством. Я не простил ее и не отпустил. Я просто – понял ее. Это оказалось несложно. Я вспоминал это, пока спал с Мидосуджи и ел с ним. Ноа перешла в пятый класс и поехала к бабушке. А я, шлюха, спал с мужем моей жены и ел с ним. Спал с ним и днем, ел и то, что есть нельзя было. - Ма-на-ми-кун, - говорил он. – Ты тупой придурок. - Я знаю, - сонно отзывался я. – Отсоси мне. Он кивал, проклинал меня и отсасывал. Он не завидовал. Он мог только наслаждаться своим собственным счастьем. И сейчас, когда Сакамичи спала, Ноа купалась в море, а маленький Сангаку, наконец, начал дышать самостоятельно, мы с ним стали чем-то большим, чем я и он, хотя и чуть меньше, чем он и я. *** Сакамичи умерла под рождество. В том декабре мы забрали Сангаку из больницы. Он по-прежнему был маленький и некрасивый, большая голова, и из носа у него торчала трубка, чтобы он мог получить кислород, даже если откажется дышать. Мидосуджи отказался брать его на руки, он брезговал, сукин сын. Ноа такое доверить я пока не мог – и маленький Сангаку спал на моей груди. Я вез его в дом, где потерял все, что так любил. Мы заранее все обдумали – и я купил квартиру на той же лестничной площадке. Так было правильно. Для себя – для себя и для Ноа – небольшую и красивую. Там у моей дочери была комната в розовых тонах, она ее ненавидела, а у меня – большой кабинет с кожаным диваном. На этом диване я трахал Мидосуджи, а он отсасывал у меня – следов не было видно. У Мидосуджи дома мы сделали перестановку. В крохотной комнатушке мы покрасили стены в голубой и нарисовали облака. Он смеялся, как ненормальный, говоря, что я давлю на ориентацию его сына с самого детства, а потом вымазал в краске и себя, и Ноа. Туда, в этот голубой с облаками ад, мы и отнесли Сангаку. Он уснул – и я приготовил кофе себе и его отцу. Ноа смотрела на младшего брата и вдруг призналась, что не любит его пока. Ее большие глаза смотрели на меня и кричали мне о том, в чем я признаться пока не смел. Это существо спровоцировало рак, который Сакамичи годами носила в себе. Это существо своим рождением вогнало ее в кому. Это существо убивает ее и забирает у Ноа даже надежду на мать. Я смотрел на нее, понимал ее – как Сакамичи – но простить не мог. Потому что я чертовски любил маленького сына Мидосуджи и Сакамичи, считал его своим и бросить его не смог бы никогда. Ситуацию разрешил Мидосуджи. Он сел на пол, погладил длинными пальцами мягкие волосы Ноа и сказал, честно глядя ей в глаза. - Поверь мне, я тоже не могу полюбить его пока что. Но это вопрос времени. Они – розовые с белым – дети умеют завоевать любовь, даже когда не заслуживают ее. Я не стал слушать их. Я позвонил в больницу, чтобы отвлечься. И тогда я узнал, что сердце Сакамичи остановилось – ее сын проснулся и потребовал себе свои законные мать и грудь. *** Ноа – мое счастье, и я могу в этом признаться самому себе. И ему, Мидосуджи, тоже. В моей клинике все знают, что я разведен и ращу дочку – одинокие женщины всех возрастов спешат принести мне домашние пироги или попросить меня починить какой-нибудь примус. А вдруг?.. - Не надо нам такого, - строго заявляла Ноа. – И такого тоже! – она сурово вытирала рот младшему брату, Сангаку ел жадно и проливал половину себе на костюмчик, на мой чистый пол. - Но я же просто хочу общаться с людьми, - протестовал я. - Ну так общайся, - Ноа брала ребенка на руки и щелкала пультом. На очередном спортивном канале Мидосуджи мчался по трассе. – Смотри, Сан-чан, папа! Я улыбался, целовал ее материнские глаза, называл ее своим счастьем. Маленькая копия Мидосуджи на ее руках внимательно слушал все, что я говорил – потом, наверное, отцу расскажет, когда научится говорить… Звонил телефон. Я бежал к нему – Ноа с ребенком на руках смеялась над бегущим и падающим отцом, плохая девочка. На том конце телефонного провода – я брал трубку первым – Мидосуджи издевался над тем, что он выиграл еще одну награду – а я больше не выиграю ничего. - Придурок ты, - говорил он, откровенно и радостно. – Ма-на-ми! - И тебе того же, - отзывался я, чувствуя, как сердце сжимается у меня в ладони. – Возвращайся домой, пожалуйста. Сакамичи с домашнего фото улыбалась, глядя на нас.