Tres

Я надеялся – я привык надеяться с того самого дня, когда впервые увидел Сакамичи и Мидосуджи вместе – что мне хватит двух или трех недель, чтобы наполнить этих двоих смыслом и вернуться с Ноа домой. Дома у нас теперь не было – но мы сами так решили. Месяц прошел, затем еще один. Кончилось лето, и Ноа пошла в местную школу. Сакамичи была в коме, ее ребенок продолжал жить под светом ламп и внутривенных растворов. - Дай ему имя, - говорил я Мидосуджи. – Он живет и должен иметь имя. - Не хочу, - тускло отзывался он. Вместо этого он помогал моей дочери с уроками, сидел с ней рядом и иногда катал ее на велосипеде. Он был сломан больше меня или Сакамичи, он растворился в последних летних днях. Иногда он напоминал мне потерянного ребенка. Большие глаза ревниво следили за нами с Ноа – Мидосуджи боялся, что мы уйдем, и он снова останется один в пустом доме, в котором больше не будет Сакамичи. - Нам пора съехать, - невзначай заводил я тревожный разговор по утрам. Он поднимал большие злые свои глаза и показывал мне язык, оскорблял меня и мою врачебную практику, вел себя отвратительно, как все испуганные дети. - Вали отсюда, при-ду-рок, Ма-на-ми-кун, - цедил он. Ноа вздыхала и шла мыть посуду. Она привыкла. Я тоже. И даже он, Мидосуджи, уже привык. Странное трио – в котором не хватало еще двоих – и я стал мечтать о том, что Сакамичи очнется, а мы сможем уехать. Я мечтал об этом, как о Рождестве, как о цветении сакуры, как о свежих пончиках. После работы – я устроился в ту же больницу, где спала наша спящая красавица – я забирал Ноа из школы, а Мидосуджи – из спортзала. Мы ехали домой и успевали подраться раза два или три – при выборе продуктов для ужина или обсуждении оценок Ноа. - Кто это? – спрашивали ее школьные подруги, показывая на меня. Я был все еще молод и хорош собой и у девятилетних девочек вызывал смешанные эмоции. - Мой папа, - добродушно отвечала моя дочь. - А это? – спрашивали они про высокого парня в спортивной форме, который корчил мне рожи и показывал средний палец в стекло машины. - Муж моей мамы, - не менее добродушно отвечала Ноа. Девочки краснели и отворачивались, а мы втроем смеялись в машине – до колик, до истерики. Наступила осень, а мы все еще жили в квартире, куда ушла от нас Сакамичи, с тем, к кому ушла от нас Сакамичи. *** Я отправил Ноа на осенние праздники к моим родителям. В последнее время она стала подавленной и грустной – и я вдруг осознал, что она ребенок, совсем еще маленький ребенок, и ей нужна феерия из мороженого, друзей и ярких бантов. Моя мама встретила ее на вокзале, а я вернулся к Мидосуджи – и только теперь осознал, что натворил. Без Ноа нам придется молчать. Без Ноа нам нечего обсудить. Без Ноа мы с ним вообще никто друг другу. Мидосуджи показал мне язык и отвернулся. Я молча готовил ужин и презирал себя заранее за малодушие. Мы ели молча, потом молча помыли посуду. Потом он подставил мне подножку и я упал прямо на раму от его велосипеда. Этой рамой я попытался убить его – и он, смеясь, выбросил мой чемодан в ванную. Разбитые и уставшие мы уснули на полу, потому что лампа пала смертью храбрых под нашим натиском. Под утро я проснулся от жажды. Мидосуджи снял майку и сел на полу, почесывая свой модный ирокез. Без одежды он был чертовски красив. Эдакий кот. Или модель. С огромными злыми глазами. Испорченная принцесса. Недоделанная ведьма. - Чего? – спросил он. - Просто смотрю, - отмахнулся я. - Хочешь потрогать? – сузил он взгляд и злорадно рассмеялся. – На, трогай. Он нагнулся и подставился под мои руки. Чертов испорченный мальчишка. Я потрогал. И не один раз. Руками я водил по его телу, пытаясь понять, что в нем нашла моя Сакамичи. Моя маленькая маленькая Сакамичи. Сначала мы просто валялись, бесцеремонно разглядывая старые шрамы и родинки, болтая и время от времени обмениваясь тумаками. Потом он просто сел на меня, стаскивая свои узкие шорты. На бедрах у него были следы от ремней – и он сунул эти следы мне в лицо, напрашиваясь на поцелуй. Я укусил его. Он, придурок, идиот, заносчивая девочка, стащил трусы. Лобок его был выбрит и смазан маслом. Мягкий член казался игрушкой. Я потеребил его – и он не отозвался. Он был испорчен, слишком испорчен, чтобы ответить мне на мое прощение и заботу хотя бы похотью. - Дерзкий и мерзкий Манами-кун, - сказал он. Стащил с меня пижамные штаны и трусы, обхватил мой член губами и поглотил его полностью. Я кончил сразу и тем пыльным утром кончал еще раза три или четыре. Он сам садился на меня, подставляя мне свое тело, потом сосал и всякий раз поливал меня отборнейшей бранью. - Спасибо, - говорил он потом, когда сумел, наконец, кончить сам. – Спасибо, я чувствую себя лучше. Я деликатно вышел, чтобы не дать ему удовольствие поплакать передо мной. Его большие глаза теперь не казались мне злыми. Они казались мне несчастными. И одинокими. Но не Сакамичи была в этом виновата. И не я. Он сам – и он понимал это лучше чем кто-либо. На следующее утро я навестил его ребенка. Он лежал под колпаком, голый и беззащитный, по-прежнему до обидного похожий на него, отца-идиота. И теперь у него было имя. Его звали Мидосуджи. Мидосуджи Сангаку. В честь какого-то там актера, так он сказал. Ничего личного.