В созвездие Скорпиона (дневник обыкновенной школьницы)

— Я убегала каждый раз, когда чувствовала, что она становится важнее. А потом возвращалась снова. И снова. И снова. — Ты все еще любишь ее? — Я всегда буду ее любить. Александра Соколова «Просто мы научились жить»

Мы познакомились в сентябре две тысячи восьмого года, когда наша учительница русского языка и литературы, а по совместительству директриса школы, ушла на больничный. Спустя две недели после её ухода наши уроки стала вести другая учительница. Вначале предполагалось, что это временная замена, но вскоре Валентине Генриховне по состоянию здоровья пришлось окончательно уйти на заслуженный покой (хотя некоторые говорят, что она присвоила деньги, выделенные на ремонт школы). В конце сентября я тоже немного приболела и познакомилась с новой учительницей последняя из класса. Помню нашу встречу так достоверно, как будто это было только вчера. И первое её видение — у себя, в своём кабинете, среди детей, беспрестанно её окружающих и терзающих своими детскими разговорами. Только что прозвенел звонок, и дети дружно ввалились в класс. Три десятка голосов наполнили и оживили его. Я зашла в последнюю очередь и неторопливо огляделась. Кабинет был светлый и просторный, стены выкрашены в приятный голубой цвет, на окнах светлые занавески и множество цветов. Цветы были и на стенах. Книжные стеллажи стояли позади парт. Всё вокруг дышало теплом и уютом, не было ни одной лишней детали. Немного успокоившись, я прошла на своё место. — Ну как, Света, уже поправилась? Из весёлой детской ватаги на меня смотрела красивая женщина, с прямой от природы осанкой, светлыми, прикрывающими плечи, волосами и чёлкой, с удивительно приветливой, доброй и мягкой улыбкой на уже немолодом, но очень приятном лице. Особенно сильно тогда меня поразили её глаза, такие серо-голубые, открытые, невинные и восторженные, как у маленького ребёнка. Я никогда раньше не видела таких глаз. Потом, закончив девятый класс и получив выпускной альбом, я увидела в нём её фото. Точнее, персиковое лицо и её безумные большие глаза. Поникнул взор в кривом изломе, И быстро хлынула слеза: И буду помнить я в альбоме Твои безумные глаза! Тогда же, после выпускного вечера, внизу в фойе, я подошла к ней и сказала, взяв её за руку: «У Вас на фото такие безумные глаза!». Надежда Юрьевна рассмеялась, но вдруг, словно резко опомнившись, отняла у меня свою руку и, ничего не ответив, ушла. Ах, эти чудные, всегда смеющиеся, так изумительно изумляющиеся всему на свете глаза! Глаза — неба, глаза — моря, глаза — горя, глаза — бездонной синевы, глаза — моей большой любви! И вот уже чувство жара, сильно заливающего мои щёки, чувство лёгкой дурноты, сладкое и тягучее, ощущаемое во всём теле, похоже, начало подкрадываться к сердцу. Оно было пока ещё лёгким и едва уловимым, но уже не поддающимся никакому сопротивлению. Уроки у директрисы были для меня самым суровым наказанием. Не знаю, почему, но училась я с ленью и великим трудом, абсолютно не прилагая никаких усилий к изучению родного языка и литературы, — «тройки» сыпались из моего школьного дневника одна за другой, как маленькие чёртики из старой отцовской табакерки, предвосхищая друг друга. Но теперь, когда Надежда Юрьевна стала моей учительницей, я смогла, наконец, познать и понять подлинную красоту и значимость поэзии и литературы в целом. Она сама была земным воплощением поэзии, и не было для неё на свете ничего невозможного. Каким же образом осуществилась наша с ней дружба? Всё началось с большого и великого подарка, который Надежда Юрьевна невольно, непроизвольно для меня и для себя самой преподнесла мне в первые недели нашего знакомства: я снова начала писать стихи! Первое стихотворение было написано мною в возрасте девяти лет — помню это хорошо и отчётливо, но теперь все мои детские стихи исчезли для меня сами собою, будто они вовсе никогда и не были написаны. Так много и лихорадочно, как теперь, я не писала ещё никогда. С этих пор все мои ночи наполнились сладостными бдениями над тетрадками с пером в руках. Примечательно, что все свои стихи я писала от имени мальчика, хотя никогда себя мальчиком не ощущала, но, когда я думала о ней, что-то во мне менялось, перестраивалось, какие-то новые чувства щекотали меня изнутри. Но уже тогда, в своих детских тетрадях, я чувствовала любовь, любовь к этой женщине и даже дикое желание её поцеловать. Я ничего не боялась и не стеснялась признаться себе в этом. Мне это показалось естественным, мне хотелось снова и снова видеть её.. и я видела каждый день, то на русском языке, то на литературе. И вот однажды я решила ей рассказать, что пишу и хочу, чтобы она оценила. Я взяла свою серебристую тетрадь с надписью «Литература» и браво отправилась в школу. После урока я помедлила и подождала, когда все выйдут из класса, потом подошла к ней. — Надежда Юрьевна, можно с Вами поговорить? Необыкновенно радостная и красивая, она обратила на меня своё пристальное внимание: — Можно, а что ты хотела? В руках у меня была серебристая тетрадь. Сердце бешено колотилось. В первый раз я читаю ей свои стихи. В первый раз... Что бы там ни было, оно всё прекрасно и свято, потому что в первый раз... — Я немного пишу и хотела бы прочесть Вам мои стихи, можно? Она внимательно на меня смотрела всей синевой своих больших от удивления глаз, которые в ту благословенную минуту засияли так ярко неподдельным интересом. — Давай, конечно, давай... — повелительным тоном скомандовала учительница. Лицо её вдруг вспыхнуло таким глубоким сиянием, озарилось такой невероятной улыбкой, что я невольно ею залюбовалась. И я прочла запоя, единым духом, всё больше и больше разгораясь густым румянцем, кожей ощущая всю торжественность обстановки, всё то неподдельное и искреннее внимание, что было оказано моей верной слушательницей. Когда я наконец кончила своё чтение, и Надежда Юрьевна пробудилась от того магического, гипнотического столбняка, в котором она пребывала с первого слова, с первой секунды, она строго и серьёзно спросила меня с какой-то несвойственной ей интонацией, совсем не своим и взрослым голосом: — Скажи, пожалуйста, готова ли ты к ударам судьбы? Я, поражённая и сразу как бы отодвинутая, отброшенная от неё на пол-аршина таким странным и серьёзным вопросом, всё же ответила «да». И была сторицей вознаграждена за свой труд. Вознаграждена долгим и тёплым разговором — о литературе, и не о литературе, о стихах и жизни — обо всём... С этого дикого, пришедшего явно в минуту глубокого озарения и прозрения, самого точного и верного, как всё, сказанное не во время (то есть как раз в своё время) вопроса и началось всё. В тот день я ушла домой, довольная собой и ею. Так начались наши отношения. С этого вопроса началось наше сближение. Она стала уделять мне больше внимания, чем другим ученикам, хвалила меня при всём классе, что не могло их не раздражать. Они думали, что я просто подлизываюсь к добренькой учительнице, чтобы получать хорошие оценки. Но у меня на неё установились совсем другие планы. Мы иногда разговаривали после уроков, и русский язык не был больше для меня сущим наказанием.

***

Она странная. Она не похожа на остальных женщин. Она доверчиво и спокойно рассказывает нам о себе. И мы узнаём, что её муж моложе её на семнадцать лет и что он — её бывший ученик. (Правда, я узнала это чуть раньше от своей мамы). Что у неё есть дочь немногим младше меня. Что во время перестройки она жила в Германии, потом некоторое время в Чехии. Что у неё был первый муж художник и где-то должен быть сын, с которым она, к сожалению, давно не общается. Муж погиб по случайности, когда сын учился в восьмом классе. Как потом она мне рассказала, что он был пьян, не удержался на ногах и упал, ударившись виском об острый угол кухонного стола. Насмерть. А она просто вышла в магазин в это время, просто в магазин... Она две недели не выходила из дома, не звонила в школу, где она и что с ней. Она просто плакала. Первое сентября седьмого класса. Я в белой блузке и строгой чёрной юбке с двумя косами, перевязанными белыми ленточками, сижу за первой партой с Наташей возле учительского стола. Надежда Юрьевна красивая, вместо урока спрашивает нас о том, как мы провели лето, рассказывает о своём. Надежда Юрьевна смелая. Она защищает меня от нападок мальчишек, она защищает меня перед классом. Я чувствую, что нужна ей. Я чувствую, что значу для неё, может быть, очень многое... Она каждый раз внимательно читала мои стихи и комментировала. Мы больше узнавали друг о друге и откровенно проявляли упоительный интерес, я испытывала каждый раз восторг от общения с ней, оттого, что я просто могу её видеть. Между нами была нежность, приглушённая взаимной робостью по отношению друг к другу. Мы боялись приблизиться, испугать друг друга, обидеть... А я всё писала. Я отдавала ей «на проверку» целые тетради. Вскоре это стало привычным послеурочным ритуалом. А однажды, когда Надежда Юрьевна была занята и не смогла взять тетрадь, то я расстроилась и буквально тут же изорвала её на кусочки, после чего ещё долго переписывала стихи из неё в новую, ругая себя за беспричинную горячность. Двадцать пятого октября у неё День рождения. Я поздравляю её и дарю подарок. У неё снова было то божественное выражение лица, как при чтении моих стихов. Она говорит, что на окончание четверти тоже мне что-то подарит в благодарность. Я стесняюсь и говорю: «Не надо». Она настаивает: «Тогда на День рождения!» Я смеюсь. Декабрь две тысячи девятого года. Мой четырнадцатый День рождения. Первый урок русского языка. Надежда Юрьевна подзывает меня к себе и открывает сумку. Она дарит мне фиолетовый блокнотик в плотной обложке. (Первый её подарок, а теперь у меня их много, хоть музей открывай). Наклонившись ко мне, она говорит тихо-тихо, почти шёпотом: — Поздравляю тебя с Днём рождения! Оставайся такой же милой. В этот блокнот впишешь свои стихи. Перед собой я ничего не вижу, ловлю себя на мысли, что пристально разглядываю коричневую клеточку, вышитую на её платье цвета кофе с молоком с крылатым воротничком. Её волосы падают мне на лицо, я путаюсь в них. Мгновение. Ещё мгновение. Что-то больно с силой кольнуло меня в сердце. Ещё раз! Ещё! Тогда я не выдержала, я невольно выкрикнула её имя. Меня будто что-то переломило, я никогда раньше не испытывала такого желания обнять чужого человека. Бросилась к ней. В первый раз в жизни... Протянув руки, она рывком схватила меня, будто ждала этого, она крепко меня обняла. У неё было безумное лицо, так и хотелось поцеловать её в благодарность, но я не решилась... Как мне стало горячо, как будто громадная молния сквозь грудную стенку и её платье меня поразила. Когда соприкоснулись наши груди, я почувствовала её сердце, оно прожгло меня сквозь платье и перешло мне, всё без остатка. Это было самое восхитительное чувство за последние несколько лет, если не за всю жизнь! Я обхватывала руками её стройную спину, а грудью чувствовала, как громко бьётся это родное сердце. Рядом, совсем рядом... Мне было так сладостно слушать его частые и ровные удары. Вдруг все звуки разом исчезли и я слышала только взволнованное, милое сердцу: «Стук... стук... стук... стук...» В эту минуту я не слышала ничего, потому что я слушала её сердце, родное сердце, сердце моей возлюбленной, пылавшее мне навстречу. Мы стояли вдвоём пару минут, но казалось, что провели вместе целый час, время останавливалось несколько раз и несколько раз билось с бешеной силой. Но не часа, не мгновения не было. А вокруг были все и всё видели. Мне было всё равно. Теперь они сильно завидовали, мои одноклассники. Противные мальчишки, завистливые девчонки. С самого первого класса у меня не заладились отношения с ними. Теперь, анализируя свою жизнь, я понимаю, что проблема была в первую очередь во мне, но эта проблема настолько сложна... это даже не проблема — а целый комплекс проблем, справиться с которыми я не могу до сих пор. Только с Наташей Фоминой я общалась в классе; в шестом и седьмом мы были особенно дружны. Она хорошая весёлая девчонка, не отличавшаяся, правда, особой красотой — полная (хотя она является одной из немногих, кому полнота действительно идёт), темноволосая, похожая на маленького добродушного хомячка. ...Это сродни какой-то волшебной защиты от нечистой силы. Надежда Юрьевна и была этой защитой, сквозь которую ни один из них ко мне практически не смел подступиться. Она была со мной, и она защищала меня. Пыталась неоднократно выяснять, почему у меня такие плохие отношения с классом, но я так и не смогла ей объяснить, потому что сама до сих пор не могу разобраться в этой истории, на которую уже много всего прочего наслоилось.

***

В эту зиму начал пить мой отец. Вернее, он и раньше уходил в запои, и каждый раз это было огромным стрессом для нас и ударом по его сердечному здоровью. Он ровесник Надежды Юрьевны, — лишь на несколько месяцев её старше, — а потому уже не молод. Поэтому так особенно страшно было за его здоровье. Он не дебоширил, не бродил по улицам без дела, он тихо и мирно спал на диванчике, но всё равно это было ужаснее смерти. В этот месяц я оставалась у Надежды Юрьевны чаще после уроков, я рассказала ей об отце. Не помню, что точно я ей говорила, но она утешала меня. Помню только одну фразу: — Мне даже идти домой не хочется, потому что он там на диванчике лежит. Глаза бы мои на него не смотрели! Тогда, в ту зиму что-то во мне переломилось, потому что я перестала бояться её, я перестала дрожать перед ней, как в день нашей первой встречи. Тогда мы в первый раз были по-настоящему душевно близки. Я дрожала от нежности и неосознанно хотела приблизиться. Я вздрагивала каждый раз, когда наши руки случайно соприкасались. Её большие, сильные, красивые руки с длинными тонкими пальцами, унизанными золотыми кольцами, казались такими горячими, такими особенными, что я каждый раз искала повод, чтобы повторить наше прикосновение. А на уроках я с гулким биением сердца ждала и втайне умоляла, чтобы она обратилась именно ко мне.