В созвездие Скорпиона (дневник обыкновенной школьницы)

А буквально через два дня после моего Дня рождения, семнадцатого декабря, наступил чёрный день. Для всего нашего класса. Этой осенью в нашей школе объявили карантин, и мы длительное время не ходили на учёбу. Нам грозили убрать зимние каникулы и заставить учиться летом, но это было бы нецелесообразно. Поэтому решили просто ставить побольше уроков. В этот день Надежда Юрьевна решила помимо двух положенных уроков добавить нам ещё два после основных занятий. Занимались мы в другом кабинете, и ключ от него Надежда Юрьевна поручила Наташе и мне, но больше Наташе. Когда прозвенел звонок, она открыла соседний класс, а ключ положила на стол. Пришла Надежда Юрьевна, дала нам много заданий и ушла в другой класс, у неё там тоже был урок. В классе поднялся безумный шум, все бегали и кричали, ехидные мордочки то и дело мельтешили перед глазами. Я и Наташа пытались делать задания, но в таком шуме это было практически невозможно. В этот момент какой-то мальчишка (тогда невозможно было разобрать, кто именно) подбежал к двери, схватил ключ и скомандовал: — А давайте закроемся на ключ, и русского языка не будет! Он сунул ключ в дверь и закрыл нас. Потом все затихли, по коридору слышались шаги. Дверная ручка повернулась, подёргалась несколько раз, и шаги послышались в обратную сторону. Я сильно занервничала, рванулась к двери, но тут же что-то меня остановило. Но если бы я не остановилась тогда, всё могло бы быть по-другому, совсем по-другому... Почему же я затормозила? Что удержало меня? Я лихорадочно кричала: «Наташа, Наташа, иди открой! Иди! Не сиди! Сделай что-нибудь!!» Спустя несколько минут дверь тут же была открыта, все заспорили и испугались. Что же теперь будет? Через несколько минут Надежда Юрьевна вернулась с нашей классной руководительницей. — Что здесь происходит? — кричала наша классная. — Вот посмотрите, Евгения Владимировна, они заперлись на ключ!!! Вдруг в одну минуту Надежда Юрьевна сильно изменилась: лицо перестало светиться привычной улыбкой, а будто посерело, постарело на несколько лет, глаза смотрели страшно и зло и безостановочно скользили в пространстве. Сделались маленькими, потухли, и в них появился нехороший блеск. Надежда Юрьевна будто бы ощетинилась как лохматая дворняга, которую больно пнули в подворотне, и теперь она визжала от боли и обиды, зализывая рану. Дети притихли. Ещё минуту длилось тягостное молчание. Евгения Владимировна смотрела привычно-осуждающими глазами, и взгляд этот говорил: «Ну, заразы, молодцы, я вам теперь устрою!!» Наш класс не отличался покладистостью и во всей школе заслужил самую плохую репутацию. Всегда, если что-нибудь ломалось и где-нибудь была драка, все думали на нас. Была у нас в классе одна мальчишеская компания, человек пять-шесть. Что только они не вытворяли. Евгения Владимировна тоже была учительницей не самой лучшей и не самой лучшей классной руководительницей. На уроках говорила быстро, не давая сориентироваться, и все дети, уже не слушая её, просто писали с доски. Она не могла нас успокоить, в то время, как на уроках у Надежды Юрьевны если и устраивалось веселье, то оно было организованным и полезным. Никогда не забуду, с каким любопытством притихали дети, когда Надежда Юрьевна читала нам вслух, в особенности «Слово о полку Игореве» и «Евгения Онегина». И она была рада читать нам целый урок, хоть и тяжело было говорить столько времени не прерываясь. А каким смехом сопровождался каждый рассказ Чехова или Михаила Зощенко! Мы даже ставили мини-спектакли по произведениям. Играла в основном я, Наташа, и ещё несколько девочек. На уроках Надежды Юрьевны я познала счастье, говорю это без преувеличения. Я никогда не думала, что может быть так... А на уроках математики и геометрии творилось что-то ужасное. Первые двадцать минут Евгения Владимировна отчитывала нас не в самых лестных тонах, употребляя обидные ругательства и изрядно тренируя свои голосовые связки так, что тряслись даже цветы на окнах. У неё был самый громкий голос, какой я только слышала. Ещё она была неспокойна, то есть даже когда просто стояла на месте, она будто тряслась, как баночка желе, и её тяжёлые карие нерусские глаза бегали где-то вверху. Она никогда, с кем бы ни разговаривала, не смотрела в глаза собеседнику. Это очень сильно напрягало. И вся она была какая-то суетливая. И вот теперь она просто стояла, сложив на груди руки, как часовой. Она спросила, что случилось, и сказала, что разберётся, и вскоре ушла. А Надежда Юрьевна стояла посреди класса, подперев руками бока, тяжело дыша и сверля нас глазами. — Кто это сделал? Отвечайте! Кто?! — все испуганно молчали. Да и понимали ли они сами в этой кутерьме, кто взял ключ? Теперь нельзя было понять ничего. Надежда Юрьевна начала обрушивать на нас слова не оскорбительные, но не менее обидные. Она могла обидеть в самое сердце даже не повышая голоса и, похоже, получала от этого неописуемое удовольствие! Это было у неё в крови, в крови Скорпиона, ведь им она являлась по гороскопу. Тогда она сказала самые страшные слова, которые ярко запечатлелись в памяти всех присутствующих: — Я вам этого никогда не прощу! Я не умею прощать, я никогда не забываю зло, я буду мстить вам до конца! Вы меня ещё запомните! Меня снова ударило молнией, я никогда не думала, что эта весёлая, милая женщина могла быть такой. «Нет, нет, ведь ты врёшь! Скажи, что солгала, милая, скажи, ведь ты не такая...», — шептала я про себя. Было жутко сидеть в кромешной тишине и смотреть на взъерошенную женщину, стоящую как изваяние посреди всех, на её злые, некогда прекрасные глаза, на то, как в одну минуту она превратилась в старую неприятную тётку. Было поистине жутко. Вдруг я слышу, как рядом кто-то всхлипывает. Я оборачиваюсь — это плачет Наташа. Она пишет, и слёзы падают ей в тетрадь, чернила плывут. Надежда Юрьевна ушла. Тут же начались громкие споры, доходящие до потасовки: кто же это сделал? И что теперь будет дальше? Я стала дописывать работу и чувствовала, как жаркие слёзы капают на стол. Девчонки бегали и ехидно выглядывали в коридор. Мальчишки взяли разноцветный мел и на доске крупным почерком написали: «Простите нас, Надежда Юрьевна!» Расписали всю зелёную поверхность цветами и другими узорами. Потом Надежда Юрьевна вернулась и продолжила изливать свою желчь, а дети только кричали: «Обернитесь! Посмотрите на доску! Посмотрите назад!» Но она не шелохнулась, ни разу не повернулась. Отчего-то мне кажется, что тогда она всё поняла, но принцип взял верх. Она собрала тетради и ушла. Следующий день превратился в настоящий ад: весь урок Надежда Юрьевна пыталась выяснить, кто сделал эту подлость, но виноватых не находилось. Тогда она сказала, что пострадает весь класс. Меня била лихорадка. Выражение её лица было всё то же: серое и неприятное, и глаза всё так же безостановочно мельтешили. Она говорила вещи, порой совсем странные, что-то о гражданской позиции, о том, что каждому из нас совершенно безразлично, если кто-то попадёт в беду. Что никто из нас даже голоса не подал о том, что нас закрыли, никто. Что мы все устроили ей настоящий бойкот. И в своих словах она доходила до безумия: — Если вы идёте по улице и видите человека в беде, никто из вас не способен ему помочь! Никто из вас не вмешается! Равнодушные дети! Злые дети! — Хорошо, но если бы на улице дрались пьяные мужики, нам бы тоже нужно было вмешаться? — с вызовом и жалостью сказала маленькая Алёнка. — Да, — ответила Надежда Юрьевна. Вот этого уж точно никто не ожидал. И всё время она лихорадочно повторяла одну фразу, автора которой я не знаю: — Бойтесь молчаливых, с их равнодушного согласия на земле вершатся все плохие дела. А в «молчаливых» она видела всех и каждого из нас. В частности меня. Она обращалась ко всем вместе и к каждому в отдельности: — Ты говорила своей маме о случившемся? Что она сказала? Но маленькая светловолосая Алёнка не знала, что говорить. — Да, сказала. — Что она ответила? А что могла ответить мама? — Она сказала, что мы плохо поступили, ведь нам с этим ещё долго учиться. Алёнка имела в виду «с этим конфликтом», и в контексте её разговора это было понятно, но Надежда Юрьевна решила иначе. Она не слышала и не хотела ничего слушать, она слышала только то, что было выгодно ей. — Ах, с «этим»! Значит, я — «это»! Да?! — взорвалась учительница. Алёнка тут же поспешила оправдаться и разъяснить, но всё было бесполезно. Потом Надежда Юрьевна обратилась ко мне: — А ты, скажи мне, если ты так любишь Надежду Юрьевну, почему же ты не закричала, не заступилась за меня? У меня подгибались ноги и дрожал голос, она в упор смотрела на меня своими неприятными глазами. Я лепетала, что могла. — А знаете ли ещё что, — негодовала учительница, — когда Валентина Генриховна мне вас передавала, она сказала одну вещь, а я не поверила. Я говорила, что вы всё же хорошие дети. Но теперь я вижу, что я ошиблась. Валентина Генриховна тогда в разговоре с Надеждой Юрьевной употребила в отношении нас нехорошее слово, но Надежда Юрьевна его не назвала. Единственная вещь, которую можно было вытащить из всего словесного мусора Надежды Юрьевны, это то, что она сказала: «Я очень сильно за вас испугалась. Ведь я не знала, где вы? Было тихо, будто вас там и нет». Мне кажется, это и есть ключ ко всей разгадке: она испытала жуткий страх, и словно ушатом холодной воды на неё вылилось то, что дети просто от неё закрылись. Это была всего лишь шутка. Она испытала сильно потрясение и удар по собственной самооценке. После этого случая я неожиданно почему-то вспомнила про книгу Железнякова «Чучело». В любом случае, у каждого из присутствующих осталась своя точка зрения и видение произошедшей истории. Никто не мог подумать, что обычная детская шалость так остро будет воспринята учительницей. Впрочем, обычная шалость или нет — с какой стороны ещё посмотреть. Гадость, одним словом. Ведь, кроме того, учитель отвечает за детей, он должен знать, где они и что делают. А тут... Да, о характере её и обо всей её жизни ходили по школе огромные сплетни. После этого проступка классная собрала внеплановое родительское собрание, где чётко и прямо намекнула: «Теперь она вас и ваших отпрысков по стенке размажет, бойтесь её мести». Да, вначале мы с ней немного бодались — первые пару недель; она припугнула нас оценками, но однажды мы все видели, как она вышла из кабинета директора поникшая, вся как будто засуженная, пристыженная, не видящим взглядом смотрящая. Мы всё поняли. Тогда же, из разговора с девчонкой из её класса, я узнала, как Евгения Владимировна поставила им ультиматум: «Если она будет на моих отыгрываться оценками, я буду отыгрываться на вас! Идите и уймите свою маразматичку!» Эта же девчонка парировала мне с наслаждением: «Правильно, попейте её кровушки, чтобы ей жизнь малиной не казалась!» Глупая девка, а что ты знаешь о её жизни? Как ты смеешь судить жизнь взрослой женщины, которая тебя ни коим образом не касается?! Если бы ты хоть что-нибудь знала о её жизни... Так проходила неделя, другая, месяц, другой. И всё вроде бы забывалось и возвращалось в свою привычную колею, хоть мы ещё побаивались друг друга и будто снова приглядывались и пытались привыкнуть. С тех пор ребята стали ненавидеть Надежду Юрьевну, вообще-то они перестали питать к ней нежность почти сразу же после первых уроков. В глаза они осыпали её комплиментами, в частности мальчики, и она таяла, как шоколадка на солнце (или делала вид, что ей это так приятно), но за спиной они всё так же смеялись. Так прошёл ещё один год. Мы с ней тоже потихоньку стали дружны как прежде.