В созвездие Скорпиона (дневник обыкновенной школьницы)

1 февраля Несколько дней назад мы с Надюшей поссорились из-за Печорина: — Я не люблю Вашего Лермонтова! — Почему моего?! Он такой же мой, как и твой! Я ушла. На следующий день было ещё хуже — я хлопнула дверью. Но случилось то, чему я рада, несмотря на весь ужас. К нам в школу пришла работать Наталья Юрьевна, новая учительница информатики, до этого она преподавала в Алюминиевом колледже. Наталья Юрьевна сделала мне язвительное замечание, и чем оно было вызвано, я понятия не имела. — Ты такая умная, что я «три» из милости ставлю. — Ну, так не ставь, кто тебя заставляет? Я готова была плакать ещё из-за утренней ссоры с Надюшей, не выдержала и еле сдержала слёзы. Она, видя в каком я состоянии, не подошла и даже не обратила на меня внимания. Канашкова Наталья Юрьевна — некрасивая женщина лет пятидесяти, с фигурой мальчика-подростка, противным голосом и не менее противным характером. Грубая, невоспитанная и хамоватая. Приехала она к нам в город года три или четыре назад из Мурманской области, по образованию она инженер-механик. Зачем, зачем она пришла работать именно к нам в школу? Мы невзлюбили друг друга с первого дня. После урока я пошла к Надюше, не надеясь вовсе её там застать, но, к счастью, она была в классе, а я ужасно боялась, что она сердится на меня из-за Печорина. Но Надюша ничего не сказала, она выслушала меня и пообещала поговорить с информатичкой, но я сказала, что не нужно, потому что та может подумать: «Вот Жданова заступается за эту дурочку...» В моих глазах поблёскивали слёзы. Надюша встала из-за стола и взяла меня за руки, внимательно поглядела: — Не плач, слышишь! Никого не слушай, тебе же сказали, что ты — гениальный ребёнок, и не нужно ни на кого смотреть! — я смущённо и растерянно покивала головой, пряча глаза в пол. Наконец она выпустила мои руки и стала одеваться, но я подошла ближе и потянулась к ней, я совсем не соображала, что делаю. Она поняла меня без слов: крепко прижала к себе, обвила мою спину руками, и я, всё ещё всхлипывающая, со всей силы к ней прильнула. Голова моя оказалась прижата к её мягкой груди, руки мои блуждали по её ровной спине. Она склонила свой подбородок на мою голову. Я чувствовала, как она несколько раз тяжело вздохнула поверх моего затылка. Гладила мою спину… Я была готова душу отдать в эти сладко-страшные минуты. — Не плач, я с тобой... — медленно прошептала она, и я тут же почувствовала, как её тёплое дыхание касается моего затылка. Мы долго так стояли, я хотела выпустить её и уже наконец-то уйти, но она не дала мне уйти, вместо этого она ещё сильнее меня прижала, и я смирилась с этим. Потом, когда всё же мы смогли оторваться друг от друга, Надюша предложила: — Хочешь, мы отвезём тебя домой? — Нет, нет, спасибо, я сама дойду, — сказала я. Мне было неудобно встречаться с её мужем и, кроме того, я жила в пяти минутах ходьбы от школы. 18 мая Случилась непоправимая вещь. Мы с Надюшей крупно поссорились, и, судя по всему, навсегда. Надюша захотела, чтобы я была на литературной конференции, это было около тринадцатого апреля. Я была не в настроении и сначала отказалась, она начала настаивать, и мне ничего не оставалось делать... Если бы я знала, чем всё это кончится! Надюша сказала мне, что её муж, может быть, заберёт меня и отвезёт в библиотеку, где проходила конференция. И она тоже поедет со мной. Она сказала: «Может быть, если у меня будет настроение..» Конечно, я понимала, что ехать мне придётся одной, на автобусе, но всё равно в глубине души надеялась... Надюша обещала позвонить в два часа. Но вот уже минуло два и десять минут третьего, я сама поднимаю трубку и набираю номер. Конечно же я еду одна, только вот денег у меня с собой на проезд нет. Надюша сказала мне обо всём только сегодня утром. И что я должна делать?? Я позвонила маме, думала, приду к ней на работу, возьму денег. Но она была в больнице. Я целый час не могла до неё дозвониться. Наконец, около трёх (!) часов мы с ней встретились на автобусной остановке, я приехала в библиотеку, но было уже поздно, конференция кончилась. Я сразу же звоню Надюше с мобильного на домашний. Мы начинаем ругаться..... Ну вот как бы я без денег поехала? Конечно, когда я приехала, уже всё кончилось. Надо было заранее предупреждать... Я должна была святым духом как-то это предвидеть? Почему я такая дура? Я не могу этого дальше писать, мне противно. Пропущу немного вперёд. В понедельник я всё-таки подошла к ней: — Я хочу поговорить. Она сразу перешла в атаку, хоть я хотела поговорить совсем не об этом, о чём — уже не помню... Надюша сказала, что вся моя «беда» в том, что я слишком себя люблю, что я ставлю себя выше всех. Причём здесь это? У меня всего лишь не было денег на проезд, а как появились — я сразу же приехала. Но я не виновата, что всё закончилось! Я безрезультатно пыталась попробовать вставить хоть слово в её нескончаемую реплику. Реплику глупую и бессмысленную... о том, что я, как бабка старая, без умолку ворчу, на что-то жалуюсь, и что замуж-то меня никто не возьмёт! (Это уже перебор. Конечно, я замуж никогда не собиралась, но всё равно такое слышать очень обидно, согласитесь. И при чём тут вообще это?) И дальше, глубже, обиднее, больнее. И всё это было при других детях. Я ушла, униженная и расстроенная. Пришла домой и прилегла. Нет, я не плакала, но что-то больно жгло сердце, больно и сухо. Было около пяти вечера, я набрала номер. — Вот.. я пришла помириться, но мы ещё больше поссорились. Я хочу сказать, что... Она не дала мне почти ничего сказать. Не хочу ничего больше об этом писать, мне очень неприятно. Только вот почему я всё время придумываю всем её странностям и причудам оправдания? Надюше удалось обидеть меня очень глубоко, когда я вспоминаю всё это, то меня начинает откровенно коробить. Я невольно морщусь и думаю: ну почему после стольких глубоких обид я всё равно бегаю за ней, как собачонка?? Где моя гордость? В четверг я пошла к ней, скрипнула ручкой двери. Надюша объявила, что желает идти домой одна. Я сказала: — Я поняла. Она: — Что? Я: — Всё. Я повернулась и ушла, но не с тем, чтобы благополучно её отпустить, нет, я подождала её у выхода, но она настойчиво сказала: — Иди одна, иди... Но я не отступала. К нам подошёл мальчик из моего класса, и они говорили всю дорогу, не умолкая. Я шла безмолвным прицепом. Мы подошли к подъезду, она ждала своего мужа. И вот, спустя минут десять он подъехал, они стали заходить в подъезд. Я подумала: «Э-э-э.. нет, подружка, я тебя так просто не пущу!» Я схватила её за рукав и рывком пыталась повернуть к себе. Она обернулась и, убирая мои руки от себя, рассержено и сердито сказала: — Иди домой. Всё. Не нагружай меня своей заботой. Заботой?! В этот вечер я была бешеная. На следующий день я снова принесла ей розы и вложила записку. Это всегда действовало на неё волшебным образом. Но Надюша сказала: — Зачем ты это делаешь? Я не приму цветы. Зачем тратить лишние деньги? А что скажут твои одноклассники? Они уже, наверное, сплетничают, и ты меня подкупаешь. Кого я подкупаю? Это всего лишь жалкие попытки достучаться до тебя!!! Я ответила: — Я не тот человек, чтобы беспокоиться по поводу денег. Это не имеет значения. От сплетен не уйдёшь, мне абсолютно всё равно. И ничем я Вас не подкупаю, а делаю только потому что сильно Вас люблю! После урока я подошла к ней, взяла в свои руки и шепнула на ухо: — ... Потому что я люблю Вас! Надюша засмеялась и пролепетала что-то вроде: — Ну ладно, иди. — И ещё более тихо: — Защитано. Но записку мою отложила и не прочла. Она и предыдущие, наверно, не читала. Мне уже всё равно. В понедельник она сказала, что прочла записку. Я спросила: — Вы всё ещё сердитесь? — Чего уж сердиться? Ты всё равно ещё ребёнок. Всё уже, забыли. Нет, не всё, не всё, потому что ничего не забыли! Ты ничего не забываешь, ты копишь, копишь обиды, тебе доставляет это преогромнейшее удовольствие! Всегда, в любом случае, у тебя виноват любой, но только не ты сама! Да, я тоже не права во многом, но твои обиды — острее ножа! После этого наши отношения сильно пошатнулись. Навсегда. Около 9 мая Надюша опять начала упрекать меня в эгоизме. Она сказала: — Я пойду одна. Иди. Но я не уходила и ждала её. — Я так не могу. Будем идти и молчать. Мне не о чем с тобой говорить. — А раньше всегда было о чём, — мой голос дрожал от слёз, вот-вот готовых нахлынуть. — Послушай, я уважаю тебя как человека, как свою ученицу, но не как подругу. Что ты от меня ещё хочешь? — Надюша стояла перед зеркалом и застёгивала плащ. — Я хочу помириться! Она молчит. — Мы больше никогда не будем как раньше... Она молчит. — Раньше мы всегда знали, о чём поговорить... Она молчит! Я чувствую: она не хочет говорить «да», но и «нет» сказать не в силах. Ей больно так же, как и мне, и страшно за свои слова. Домой мы шли вместе, но она равнодушно покрывала меня словесной грязью, не забыв упомянуть «добрым» словом и мою маму, которую она видела, может быть, всего раз или два в жизни. Я со всем послушно соглашалась, потому что спорить не было ни сил, ни смысла. Был ещё один, ещё один раз, я написала ей самое большое письмо, это было ещё до всех этих наших происшествий. Вот это письмо. Как мне за него стыдно. Я чувствую себя господином Желтковым из повести А. Куприна «Гранатовый браслет». Ведь он тоже забрасывал свою возлюбленную Веру «глупыми и детскими» письмами. Но теперь уже поздно что-либо говорить, теперь, когда уже почти что год минул с тех пор. Итак, письмо: Сколько раз я уверяла себя, что не скажу Вам больше ни слова, сколько раз я уверяла себя, что никогда не напишу! Но это как камень на сердце, как гора, которую мне нужно поднять. Я говорю Вам это, ибо я — человек беспощадной откровенности и — знаю себя — иначе бы не смогла. Я никогда никого не любила, не любила так, как Вас — ни мужчин, ни женщин! (Никогда до Вас не поднимала гор!) Но могло ли быть иначе? Тогда, когда я Вас увидела в первый раз? Когда миллионы молний сотрясали моё сердце, а в глазах плыл какой-то неясный туман, я поняла, что иначе быть не может. Помните, у Тютчева? <i>Как сердцу высказать себя? Другому как понять тебя? И я знаю, Вы меня никогда не поймёте. Но я не могу умолчать, потому что это слишком весомая, слишком великая вещь. Почему же я не говорю, а пишу? Потому что я это никогда бы не сказала, глядя Вам в глаза (в душу!), а если бы и сказала, то сгорела бы со стыда. Я вообще последнее время мало говорю и так несвязно, — только плачу, и у меня такой ужасный голос! А когда я пишу — я на свободе, и вся моя робость исчезает. Можете считать меня великой дурой, но у меня сердце разрывается уже год сказать Вам это, а точнее — мой сон — тоже год назад снившийся. Я видела Вас, такую счастливую и красивую, что сердце моё останавливалось и замирало. Вы шли домой, это был коридор, здесь же, у лестницы. Вы так мне улыбались и взяли меня за руку. Держали долго, без слов, а вокруг плыл туман. Тогда истомленное тепло побежало по моему сердцу и по телу. Потом Вы отпустили меня и ушли. Вы были в моём сне как роза: большая, красная, бархатистая, богатая своей красотой, сладкая и крепкая как красное вино. А мне хотелось к Вам с такой силой: своей тоской — к Вашей, своей любовью — к Вашей любви! Мне хотелось целовать Ваши руки, потеряться в них, не замечать, не видеть ничего, не видеть себя, и только Ваши глаза — над моим лицом! Поймите же, я Вас так сильно, так безнадёжно люблю! И если бы я знала, что встречу в своей жизни Вас, я бы в первый раз к Вам прийти отказалась (точно шла на верную смерть). Я бы в этот мир прийти отказалась! Вы не обижаетесь? Но я полюбила Вас с первой встречи как увидела и много плакала потом... P. S. Если Вы меня любите, значит, меня всё же можно любить? Чтобы любили ту, которая «не любит» никого? Я так сильно на это надеюсь, мне это нужно сейчас и всегда — как жизнь, как хлеб...</i>

***

Всю неделю перед девятым мая я болела и была дома, восьмого числа я вышла в школу. В этот же день Надюша попросила выступить меня на конкурсе чтецов, посвящённом Девятому мая. Я, конечно, всё понимаю, горжусь нашей победой, но все эти конкурсы и коллективное сумасшествие по поводу этого праздника порядком надоели. Так вот я к завтрашнему дню должна была найти и выучить стих. За один вечер. Лучше бы я не выходила сегодня в школу. Разве за один день можно что-либо выучить? Но я выучила и пошла. Выучила, конечно, слабо и, ясное дело, рассказала очень плохо. Это был позор. «Самое интересное» меня ожидало в кабинете у Надюши. Она на меня накинулась как бешеная. Эх, жаль, что я этот разговор не записала, как записывала всё до и после него. В результате я чуть не разревелась, мне пришлось извиниться за то, что я плохо выучила, несмотря на то, что она дала мне один вечер, и я всё ещё себя плохо чувствовала. Да, я плохо подготовилась, признаю. А Ей нужно было, просто нужно было, чтобы я заняла первое место, и не потому что это я, а для того, чтобы вновь быть лучшей, чтобы потешить своё самолюбие. Я заняла третье место. Эта позорная грамота лежит у меня в папочке вместе со всеми как напоминание о ещё одной нашей ссоре.