В созвездие Скорпиона (дневник обыкновенной школьницы)

23 сентября Я сочинила ей письмо, мне просто нужно было выговорить всё, что у меня на душе. Я понимаю, что письмо получилось глупое, но в нём для меня очень много всего... Надежда Юрьевна, хорошая моя! Я Вас так сильно, так безнадёжно люблю! И если бы я знала, что встречу в своей жизни Вас — я бы отказалась прийти в эту школу и даже в этот мир прийти отказалась бы! Любить Вас так невозможно, но мне выпала такая мука: я люблю Вас с самой первой минуты как увидела (хоть Вы и не верите в любовь с первого взгляда), и никуда уже от этой любви к Вам уйти не смогу! Поймите меня правильно: любить Вас — всё равно, что стоять на краю тёмной пустоты, и когда мы с Вами ссоримся или спорим — мне кажется, что я туда срываюсь, и что от меня отворачивается целый мир — всё! Радость моя, не забывайте меня никогда, что бы ни случилось и не держите ни за что зла! И если я когда-нибудь Вас обидела или странно вела себя с Вами — так это не из желания зла, это оттого, что любить Вас — так н е п р о с т о! Так опасно.. (Пожалуйста, не обижайтесь, но если я этого не скажу, я уже не смогу жить). Простите меня за всё: за грубость, суровость, несговорчивость, за фамильярность в отношениях с Вами. Это не я. Не знаю, что со мной делается? Но я другая, и я — Ваш друг! Дорогая моя, бесконечно горячо мною любимая Надежда Юрьевна! Солнце моё, мне так плохо и иногда будто нечем дышать. Ведь я одна... Благодарю Вас за всё сердечно: за любовь Вашу ко мне (ведь Вы меня всё равно любите?), за заботу, за то, что Вы рядом.. и просто за то, что Вы есть. Здесь, со мной. Целую сердцем лето — наше с Вами. Июнь. Нет, вернее всё лето, которое было полно воспоминаниями и мыслями о Вас. Я люблю Вас! Вот такое вот глупое письмецо. Хорошо, что у меня хватило ума не подкинуть его к ней на стол, а то бы я со стыда сгорела. Но всё-таки хватило ума написать другое, менее экспрессивное, тогда меня уже не мог остановить никто, и я атаковала её своими записками. 28 сентября Сегодня мы с Надеждой Юрьевной шли вместе к её дому. Было холодно, дул уже настоящий осенний ветер, а у меня — как всегда — внутри всё горело, я поняла, что сейчас должна что-то сделать, иначе я лопну от всех тех чувств, что меня разрывают. И когда она что-то увлечённо мне рассказывала, я взяла её руку в свою, — для неё, наверное, неожиданно, но мне этого так хотелось! И вот волнение подошло к самому горлу... Надюша заулыбалась и пожелала, чтобы согрела её руку. А рука у неё действительно была словно лёд (у Надюши самые холодные руки, которые я только знаю). И в этот самый момент, когда я взяла её руки в свои, она вдруг посмотрела на меня... она никогда так на меня не смотрела до этого. Сколько нежности и сколько благодарности было в этом взгляде. Я приняла это за согласие. Мы шли и разговаривали всю дорогу и смеялись, держа друг друга так крепко. Я сказала ей: — У Вас такие холодные руки, это значит, что сердце — горячее! — Она смеялась и сказала, что у меня — наоборот. Я сжимала её холодные мягкие руки и не боялась. Ещё один Рубикон был мною преодолён. 4 октября Мы с Надюшей шли вместе из школы. Уже около моего дома я взяла её под руку. Она заметно занервничала: — Что такое? — Ничего. Не висни на мне! Сумка висит, ещё ты! Ой, какие мы капризные! Давай сумку-то, я понесу. Неужели было не попросить меня? Но руку Надюши я всё равно не выпустила, и она, я думаю, смирилась. Мы разговаривали до самого её дома. От неё так пахло духами, что у меня кружилась голова. Не духами даже (ведь у неё аллергия на косметику), а чем-то приятным, сладким и в то же время свежим. Мне никогда не забыть этот запах, и сейчас, мне кажется, когда я это пишу, я смутно его ощущаю. 5 октября Первый день моего героизма в череде всех последующих! А вот в чём заключался мой героизм: ведь сегодня был День учителя, я подарила Надюще три красные розы с вложенной в них запиской: Вы — последнее русло моей души! Мне так хорошо у Вас в берегах (как: в руках)! И боле того: Вы — моя совесть, говорящая мне прямо. Это было выражение не моё, а Цветаевой. Но оно как ничто другое лучше передавало мои чувства. Принесла и поцеловала Надюшу, мы обнялись. Цветы Надюша домой не несла и записку мою даже не прочла. Жаль... Невнимательность? Может быть, будет выбрасывать, когда цветы завянут, заметит? Может... может... может.. И так всегда! Сколько «может»? Я устала, я будто стучусь в закрытую дверь! 10 ноября Всю неделю мы были вместе. Я дежурила в коридоре. Во вторник я попросила её остаться, подождав несколько минут меня, и она согласилась, но обещание не сдержала. На следующий день я ждала её около двух часов, и мы снова шли вместе. Надо ли что-нибудь добавлять? Она шла рядом, такая свежая и красивая, улыбалась, смеялась. Ветер развевал её волосы и полы пальто. Я шла с ней под руку и не могла налюбоваться: сколько жизни ещё было в этой уже не молодой женщине! А между тем, на вчерашнее Надюша просила меня не сердиться. 23 января Сегодня был день моего второго героизма. Я пробралась в Надюшин класс утром, пока её ещё не было, и оставила записку с розой и коробочкой Raffaello. Записка была примерно такого содержания: Милый мой друг, как мне выразить то, что Вы для меня значите и что для меня значит Ваше расположение? Прошу у Вас прощения за все пререкания и капризы — мой несносный характер не знает покоя. Если же я и вела себя резко, то это вовсе не оттого, что я эгоистична, себялюбива, сурова или груба. И мне очень больно оттого, что Вы меня такой считаете. В глубине своей я всё-таки прозрачна и я — Ваш друг! Не забывайте меня никогда, моя милая! Ваша, в вечной печали, С. Когда я зашла в класс на урок, Надюша властно потребовала: — Посмотри на меня! Улыбнись! — Мне вдруг стало так стыдно, и я не могла поднять взгляд. После урока она сказала: — Спасибо большое, я даже растерялась, я смущена, но мне очень приятно. Я не знала, что ей отвечать и даже хорошенько не понимала, для чего я всё это сделала? Она спросила, почему я совершенно без повода делаю ей такой подарок. Я ответила, что для подарка не нужно случая. Тогда она сказала: «Ну, если душа действительно просит...» А она просит, ох, как просит! Я подождала ее, и мы пошли домой. Погода была ужасная — мороз и сильный ветер. У меня краснели и немели руки, и я была как всегда без шапки. Надюша меня ругала. Подгоняемые ветром, мы дошли до её дома, и на полдороги Надюша пыталась меня отправить домой, потому что было холодно, но я всячески упиралась, ни в какую не уступала и шла с ней. Да я бы ни за что на свете не пошла домой, даже если бы случился шторм или ураган! Надюша проявила ко мне настоящую заботу: чтобы не идти и не морозить руки, она сняла свои варежки и протянула их мне, чтобы я дошла домой. — На, — говорит, — возьми. Ты что, с ума сошла? В такой мороз.. Сначала я не соглашалась, но она настояла: — Бери, бери, говорю! Я не знала, что мне сказать — теперь я была смущена. Я не замечала прохожих, (а я их никогда не замечаю, когда я с Надюшей), я глядела только на неё. И в этот самый момент Надюша прижала меня к своей груди: — До свидания, моя дорогая! Она так мягко, так доверчиво это сказала, у меня внутри что-то как будто потеплело, растопилось, меня будто оживили после долгой спячки. Я не хотела её выпускать из рук. Но больше стоять не было смысла. Это безумное, редкое, интимное, драгоценное счастье я никогда не забуду и ни на что не променяю! Только это у меня и есть, я храню в сердце как самую наивысшую драгоценность.