В созвездие Скорпиона (дневник обыкновенной школьницы)

Не знаю, что за упорная сила ведет меня, но так просто сдаться я не могла. Отойдя немного от обиды и непонимания, я решила приехать просто так, без предупреждения и не домой на этот раз, а в школу. Найти ее не составляло труда, так как школа №20 Невского района находилась прямо за Надюшиным домом, стоило лишь его обойти. Двадцать седьмого марта утром я приехала домой и решила сразу же поехать в Питер. Успела только домой зайти, привести себя в порядок после поезда. Этот день я выбрала неслучайно, ведь были каникулы, и нам в школе никто бы не помешал. Итак, через пятнадцать минут после приезда я уже стояла на пороге ее школы. Странно сказать, но я не испытывала уже хоть сколько-нибудь страха, видимо, я так долго ждала, что все чувства уже перегорели. На пороге школы меня встретил приветливый усатый дядя-охранник: «Чем могу Вам помочь?» — Где я могу найти учительницу русского языка и литературы Жданову Надежду Юрьевну? Он сначала помолчал, потом посмотрел по журналу: — Так ее же сегодня в школе нет, она не приходила, она вообще на экскурсии с детьми в Петергофе. Каникулы же... Ничем не могу Вам помочь. Внутри что-то обрушилось. — Скажите, пожалуйста, а в понедельник она будет? — Да, должна быть. — Тогда я приду в понедельник, всего доброго. Выходя из школы, я почему-то улыбалась, и спускаясь в метро по эскалатору тоже, теперь я знала: всё будет хорошо, в понедельник звезды сойдутся над нами, Господь сделает для меня эту милость. Накануне отъезда из Петрозаводска я встала у окна, на небе ярким светом горела одна единственная звезда. Я подумала: «Господи, сделай это для меня! Ты всемогущ, что стоит тебе моя просьба?» И теперь я отчего-то твёрдо знала, что всё будет хорошо. Папа, конечно, ругался. Оно и понятно, поехала туда, где тебя никто не ждет. «Приедешь, — а там мужик...» «Я же не домой пойду, а в школу!» В понедельник я снова поехала. Что бы мне такое выдумать? Как бы по-особому описать сей факт, наконец свершившийся: да, этот день мы действительно провели вместе с Надюшей! Звезды сошлись над нами, Господь меня услышал! Три раза мне понадобилось войти и выйти из электрички, чтобы наконец до нее доехать! Три раза... Цифра три — в этом, определенно, есть Божий промысел. На сей раз в сердце что-то наконец зашевелилось, когда я поднималась по лестнице на второй этаж. Кабинет 204. Внутри школа выглядела намного симпатичней, чем снаружи: стены выкрашены в приятный светло-сиреневый цвет, новые деревянные двери у кабинетов. Вот я стою у ее двери, не решаясь постучать. Да, сердце забилось, но уже не так бешено, как когда-то у глупой школьницы, робеющей перед дверью любимой учительницы. Я повзрослела, я многое переосмыслила, и пусть кое-что вспоминается с неохотой, но я ни о чём сейчас не жалею, всё, что было сделано — было сделано не зря. Плодотворно учиться можно только на своих ошибках. Вдруг я слышу за дверью ее кашель. Как? Как рассказать дальше, чтобы было, как можно достовернее? Несмело я приоткрыла дверь, и так же, как год назад в нашей школе, Надюша сидела за своим рабочим местом. Учительский стол стоял так же напротив двери. Она подняла на меня удивленные глаза. — Не подходи ко мне, я вся простуженная, кашляю вот, тебя заражу... Видишь, растрёпанная вся, болею. Я ожидала увидеть перед собой ее постаревшую, сильно изменившуюся, но она нисколько не изменилась, только потухли ее голубые глаза — самая главная ее прелесть. — Садись, — она указала мне на место перед собой, — как ты нашла меня?! — Разве это было так сложно? Села в электричку, спустилась в метро, пришла — и вот нашла! — Ничего себе ты смелая! Хотя бы позвонила... Какая ты всё же верная! «Конечно, чтобы ты меня опять игнорировала, — подумала я, — нет, больше меня этим не возьмешь!» Она встала с места, подошла и обняла меня. Периодически нашу беседу нарушали приходившие за чем-нибудь к ней учителя, и всем им она с восторгом хвасталась: «Вот посмотрите, это моя бывшая ученица, из моего города, учится в Петрозаводске на учителя русского языка и литературы, приехала сама и нашла меня!» Она рассказывала о детях, о том, что находится в хороших отношениях с директрисой. О том, что случилось зимой, она ничего не говорила, я тоже молчала, боясь разрушить идиллию, к чему вспоминать плохое? Быть может, она так и не узнала, что я приезжала... Я подарила ей маленького плюшевого мишку, он говорящий, пусть стоит у нее в классе — хоть какое-то напоминание обо мне. — Ой, спасибо, — сказала она и снова попыталась меня приласкать. Вошла какая-то учительница и попросила ее отвезти в отдел образования документы. — Ну что, поедем? — Конечно поедем, — ответила я, замахивая на плечо сумку. Она провела меня по школе, потом мы пошли к ней. Поднявшись на третий этаж, зашли в маленькую, просто крошечную квартирку. «Да, — подумала я, — неужели этого ты действительно хотела? Кухню, на которой не развернуться? Зачем тебе всё это? Всё чужое, будто донашиваемое за кем-то. А там, в родном Волхове, у тебя была такая шикарная квартира да ещё и не одна!» Нас встретили ее дочь и муж. Да, вопреки ее традиционному «Сегодня не могу, Стасик дома...», она привела меня домой. Он еле слышно поздоровался. Мы наспех выпили чаю, Надюша взяла деньги на трамвай, и мы пошли на остановку. — Ой, слушай, а где деньги-то? Я что, их оставила? У меня было с собой немного, и я за нее заплатила. Всякий раз, когда мы переходили дорогу, она брала меня за руку, и я застывала от этой, едва ли забытой, нежности. В первый раз в жизни я ехала на трамвае. Трамвайные билетики до сих пор у меня лежат припрятанные — сохраню их как напоминание о том, что наша встреча была не сон и что я — действительно — приезжала в Северную Столицу. В трамвае мы снова разговорились о том, об этом... Она повеселела. Когда вернулись домой, оказалось, что деньги лежали в кармане ее джинсов, — Надюша нисколько не меняется! Ничего не поделать, и Стасику пришлось смириться с тем, что к его благоверной приехало напоминание из прошлой жизни. Он вышел, чего-то пробурчал, походил-походил и обратно закрылся в комнате. Надюша показала, как уже я заметила, крошечную квартирку. Но она всем довольна, и я за нее спокойна, а это — главное. Самое большое счастье для меня — знать, что с ней всё хорошо, а значит всё хорошо и со мной. Надо учиться довольствоваться этим и перестать от неё чего-то требовать, ведь она мне ничего не должна. Она переоделась в короткий розовый халатик, едва прикрывающий известную часть тела, и я невольно залюбовалась ее ровными крепкими ножками. Пили чай, мне ничего есть не хотелось, но она всё время настаивала, чтобы я чего-нибудь поела, а меня подташнивало. Она пила чай с виноградом. Кушали суп, который она не солит. Теперь рассказывала я. — Может расскажешь всё-таки, как ты не побоялась прийти в школу? — Ну чего, чего я должна была бояться? Я только переживала, чтобы меня пропустили, посторонний человек всё-таки... — Да, тут с этим строго: до трёх часов, пока уроки, не пускают никого, даже родителей. Но сейчас каникулы... Потом как-то незаметно перешли на тему выпускного, последнего звонка. — Почему же Вы не пришли? Я ждала и все ждали, и все очень расстроились. — Да, я жалею сейчас, что не пришла. — А почему же Вы не пришли тогда, когда мы с Вами договаривались? — Я не помню. Она спросила меня, пишу ли я, и мы опять вспомнили о том недопонимании, что случилось между нами из-за моего участия и выигрыша первых мест на конкурсе в университете. — После этого как-то больше не писалось... — Это значит я виновата, да, перебила охоту? Ты уж извини, просто мне обидно очень было из-за Лукьяновой, она ведь сказала мне: «Ну вы же теперь ее не учите». Как будто это она чем-то посодействовала... И Карсакова до кучи... это она потому что меня ненавидит... — Да что уж теперь вспоминать... — Да глупости всё это, и моей заслуги в этом нет никакой, конечно. — Нет, без Вас я бы и школу не закончила! Я думаю, она прекрасно поняла, что я имею в виду. Зашел разговор о моей дорогой Наталье Леонидовне. — А я в десятом классе так надеялась, что Вы поможете мне с литературой и вообще... но она меня так натаскала... — Да, не помогла, везде я перед тобой виновата... — Да полно Вам! Сидели в комнате. Она опять вспомнила про букет: — Как же, как же ты придумала это?! — А что тут такого особенного? Заказать цветы большого ума не надо! А букет-то большой был? Просто я даже не видела. — Да, большой, я его тут уронить умудрилась, вода разлилась, весь пол был устлан розами. — Стояли-то долго? — Ага, долго, я даже удивилась. Она вышла из комнаты, слышу — за стенкой — Стасу: — Это Света приехала, помнишь, которая цветы прислала, помнишь? Не помнишь? Он что-то пробубнил. Еще бы, его жене какая-то девка цветы присылает, да еще и так много, и что он должен ответить? — Ты что обиделся, что я про тебя забыла сегодня? Ну извини, извини, иди, поцелую (звук поцелуя). Потом начались примерки. Она раскритиковала в пух и прах, как я одеваюсь, подарила белое пальто, сказала: «Это вместо твоей позорной куртки, и не надевай ее больше!» Меряла на меня свою одежду. Я почувствовала себя как в программе «Снимите это немедленно». Фу, как это гадко, оказывается! Просила, чтобы я взяла юбку с блузкой и оранжевую сумку. Мне отчего-то было так стыдно, я как язык проглотила, и ее обижать не хочется, и стыдно. Стою в ступоре, глаза вниз, она стоит надо мной ворчит: «Я ж от чистого сердца тебе дарю...» Я сказала, что не могу взять, а сама думала, разревусь сейчас. Сама-то она у зеркала вертелась, модничала, наряды демонстрировала. Да, она у меня шопоголик — без преувеличения говорю. — Ты же женщина, должна наряжаться! — А я не люблю по магазинам ходить! Она шепотом смеется: — А я могу целый день ходить! — Я не сомневаюсь. — Ну всё, есть отказалась, подарки мои брать отказалась, какая ты избалованная, привередливая девчонка! Всё, и не приезжай тогда ко мне больше, и не звони! А я про себя: «Ага, а ты та еще стерва!» Обменялись комплиментами. Потом она наконец успокоилась, села, ножки поджала, Нюшу на колени посадила. Я смотрю на ее ноги и понимаю, что всё, абсолютно теряю какой-либо контроль над собой, понимаю, что срочно надо взять себя в руки, но не могу. И вот уже рука сама тянется к ее бедрам, но, слава Богу, я вовремя успела спохватиться и сделала вид, что просто захотелось погладить собаку. И только то, что я говорю всё это о шестидесятилетней женщине, меня хоть немного отрезвляет. Боже мой, какой стыд мечтать о пожилой женщине, хотеть близости с ней и представлять, что всё у нас было! Но, клянусь, ее ноги во сто, в тысячу раз лучше, чем многие другие молодые ножки! Ведь я три с половиной месяца жила в общежитии, сначала в одном, но потом мне пришлось переехать в другое. И, конечно, душ там был общий. В первом общежитии кабинки завешивались занавесочками, так что никто друг друга не видел. А во втором - нет, и я каждый день имела честь созерцать молодые женские тела. Когда-то в детстве, когда мы жили в деревянном доме, и у нас не было ванной, мы ходили в общественную баню. Потом я пять лет занималась плаванием, и там, естественно, тоже был общий душ и раздевалка. Так что ко всему такому я привыкла уже с детства, но мне всё равно было стыдно, я испытывала чувство вины — не оттого, что они смотрели на меня, а оттого, что я смотрела на этих миленьких, ничего не подозревающих, девчонок, за то, что они даже и не догадывались, о чём я невольно думала в ту самую минуту, когда стояла напротив или рядом с ними и жадно ласкала их взглядом. Природу не обманешь, — а природа у меня была немного иная, чем у всех них. Маленькая головка, невинное личико, будто сошедшее с картины Эпохи Возрождения, золотые лучи волос, прекрасные ровные плечики и восхитительные груди «как гроздья золотого винограда и на них упавшие два лепестка бледно-алой розы»... Тонкая талия, плавно переходящая в округлости бедер, ровные красивые ножки... И каждый раз, смотря на них, я всё равно вспоминала Надюшу и думала, что не променяла бы ни на одну из этих изящных фигурок её стареющее, но такое красивое, большое и сильное тело. Да, пусть это будет сказано, и за эти слова мне не будет стыдно. — У тебя ведь был День Рождения? — Был, а Вы опять забыли. — Извини, я вспомнила уже потом. — Ай-яй-яй, какая короткая память! Ай-яй-яй! — укоряю я её в шутку. — Ну что тебе подарить с прошедшим Днем Рождения? Тут меня как током дернуло, и само собой вдруг вырвалось: — Себя. Неловкая пауза, потом мы снова о чём-то говорили, потом опять: — Ну так что подарить? На мою ехидную мордочку и откровенно-наглый взгляд ответом стало ее смущенно-тихое: — Ах, ну да, ты уже сказала... И Надюша отвела глаза. — Ну хочешь, живи со мной! Я рассмеялась: — Где? Как Нюша, на коврике? — Нет, Нюша спит со мной. Снова рассмеялись. — Ну ответь мне хоть на милость, как всё-таки ты узнала адрес? — Пусть это останется тайной! — Нет, скажи! И тут она начала перечислять всех, кто знал ее новый адрес, а я утверждала, что мне никто из них ничего не говорил. Потом подошло время собираться на поезд. — Тебя проводить? — Как хотите. — До метро? — Давайте до метро. Она ушла в другую комнату одеваться, и я опять слышу мужское «бу-бу-бу» и ее извиняющееся: — Ну чего ты опять? Я сейчас приду, хочешь, пойдем погуляем? Мы шли к метро, падал мокрый снег. И вот мы уже зашли и стоим возле турникета. Она меня торопит, а я говорю, что еще очень рано, чтобы побыть подольше с ней, хотя до отправления моей электрички остается не более двадцати минут. Она смеется, меня торопит. Я очень хочу ее поцеловать, но вдруг, к моему большому огорчению, в самый последний момент она отворачивает голову. «Ну и Бог с тобой», — думаю я, потому что больше медлить нет времени. — Как доедешь, позвони. Всхожу на эскалатор. — Ручкой помаши! — это прозвучало так искренно, совсем по-детски. Какой-то мужик встал следом за мной и заслонил ее фигуру от моих глаз. В электричке хотелось плакать, я сама не знала, что я чувствую, удовлетворена я встречей или нет. Да я и сейчас толком еще не понимаю, — но скорее да, чем нет. Она хочет видеть меня красивой, а я приглашала ее приехать к себе, но куда же она денется, как же оставит дитятко свое малое, неразумное, эту амебу в халатике, прости Господи! Был бы он нормальны мужик, не нужно было бы сидеть ей около него днем и ночью... поехала бы она? Не знаю. А так я гуляла сегодня по набережной и размышляла, как встретила бы ее с поезда с охапкой цветов, повела бы к себе домой, в свое скромное холостяцкое логово, напоила бы чаем с виноградом. Потом мы бы пошли в заранее снятую мной комнату в гостинице, оставили вещи, я бы повела ее гулять по городу, в мое любимое кафе, потом на набережную, там есть такое место, вроде как коса называется, часть мостовой как бы выдвигается вперед от основной линии берега. Я бы подвела ее с закрытыми глазами к этому месту, и она бы открыла глаза. И какой вид бы ей открылся на воды Онежского озера... А потом мы бы в гостинице пили слабое вино или Шампанское, я бы зажгла свечи, потом сказала: «Выпьем за любовь, за вечную любовь», включила бы Азнавура и пригласила ее на танец. Вот, опять я говорю какие-то несусветные глупости, довольно! Но она никогда НИКОГДА не приедет. Тогда поеду я, красивая и обновленная, с огромной охапкой цветов, потому что такова моя судьба. * * * Да, наши встречи так редки, И так протяжны ожиданья. Но, будто две больших реки, Мы вновь минуем расстоянье. Да, знаешь ты, что я приду — Теперь, сейчас, всегда и всюду Своей рукой твою беду Я отведу, я не забуду. Ты говоришь, я верный друг, Как, может быть, твоя собака. — Когда пора приходит мук, Так хорошо скулить и плакать, Так хорошо сидеть одной, Смотреть на всё спокойным взглядом, — Но только лишь бы образ твой Повсюду был со мною рядом. Так хорошо тебя искать — Хоть в Петербурге, хоть в Париже. Так хорошо осознавать, Что мы с тобою будем ближе. Так хорошо на небесах — И только прочь от посторонних — Тебя ласкать, в своих слезах Омыть горячие ладони. Возможно, я не идеал, И да, возможно, не Есенин, Но знаю я, как он страдал, Упав к любимой на колени. И скрипки звук срывает тишь, — То звуки сердце раздаются. Когда ты, сердце, замолчишь, Я не сумею вновь проснуться. Пускай проходит много лет, — Есть то, что вечно и нетленно. Я так хочу встречать рассвет И знать, что дружба незабвенна, Что все старанья и мольбы, Что всё, что я прошла — недаром. Уж нету силы для борьбы, Боюсь сама сгореть с пожаром. Теперь — сейчас — и сквозь года Я — верный пёс с тобой навеки. Я вне времен, я — навсегда, Я меж собой сближаю реки! 4 апреля 2015 * * * Я каждый вечер подхожу к окошку, Стремясь найти обещанный покой. Хотя б чуть-чуть, хотя б еще немножко Прошу, побудь, любимая, со мной. Приедь ко мне хотя бы на денечек — Не слишком многого прошу. Но знаю я, ты не увидишь строчек, Которые сейчас зачем-то я пишу. Приедь ко мне — пойдем с тобой в театр. Приедь ко мне — вдоль берега гулять. Я без тебя умру, отправлюсь в темный Тартар, Откуда мне вовеки не воспрять. Я каждый вечер подхожу к окошку И, глядя в небо, Господа прошу: — (Все эти строчки будут понарошку, Тогда зачем я их пишу?) Приедь ко мне хотя бы тёмной ночью, Тогда никто не будет бастовать. Я за тебя умру иль, может быть, ты хочешь, Тебя попробую украсть? Как в бедном Лувре бедную Джоконду — Ее улыбка вечность сохранит. Докажем мы парижскому бомонду, Кому поистине она принадлежит! Всё это шутки, милая, и только. И каждый день, к окошку подходя, Я буду чувствовать, как сердцу горько, — И отходить, минутку погодя. 5 апреля 2015 Всё еще пытаюсь осмыслить произошедшее, но мысли никак не хотят собираться в кучу. Подумала, да... она не дала себя поцеловать даже в щеку, а я до сих пор помню вкус ее губ и тот поцелуй. Странно, она показалась мне такой близкой и далекой одновременно. Шли рядом, будто так и надо, будто так происходит каждый день и это что-то обыденное, будто и не было почти что года, прожитого друг без друга. С другой стороны, она была такой тихой, домашней, как никогда раньше, и, может быть, самой настоящей. И я увидела вдруг самую обыкновенную женщину — на работе добрую учительницу, дома — заботливую жену, которая может всех построить. Да, вот кто в доме хозяин! И пусть ее муж... да, знаю, объелся груш — не мое дело судить всё это. Повторюсь, у нее всё хорошо, — значит, хорошо и у меня, остальное неважно. Конечно, она отнеслась ко мне немного прохладно, я это хорошо почувствовала, ну а что она должна была делать? Прыгать от счастья? Мы уже не в том возрасте, перешли мы уже этот этап отношений, еще тогда перешли, когда сбежали с уроков и «прыгали по лужам», когда я таскала по утрам ей цветы и писала записки, а она тискала меня, дрожа от умиления и восторга, когда я весь июнь провела у нее в классе и мыла ей окна, когда она беспрестанно называла меня хулиганкой, как, между прочим, и в этот раз! Конечно, что-то можно списать на ее плохое самочувствие. Когда я болею, неважно, есть температура или нет, лежу лежкой и мне никого не надо. Увернулась от поцелуя, — чтобы меня не заразить. И конечно же, безусловно, она устала от меня, да и я, пока не увидела ее, думала, сойду с ума, если проживу хоть один день еще без нее, но нет, как видите, выжила, в обмороки не падаю. Жить можно. Это только тогда казалось, что и свет не мил, что без нее жизни нет. Оказывается, и без нее как-то можно жить, и местами очень даже неплохо. Вы правы, и она мне всегда-всегда говорила: надо любить себя и уважать. Ведь жизнь на этом не заканчивается.