В созвездие Скорпиона (дневник обыкновенной школьницы)

Наступили майские праздники, и вся наша группа разъехалась по домам. Заранее мы договорились с преподавателями и отработали все пропущенные пары, декан подписал заявление, так что у нас было одиннадцать официальных выходных — целые каникулы! Я долго раздумывала: звонить или нет, и всё же решила позвонить, сама не знаю зачем... Надюша, конечно, была не очень рада, когда услышала мою просьбу о приезде. Хотя спросила меня, почему, приехав тридцатого апреля, позвонила я ей только сегодня, пятого мая. Я сказала, что мы с Настей и Катькой Молчановой ходили в школу — сегодня у Евгении Владимировны был День рождения. А Надюша собралась девятого числа в Москву. Конечно, зная её, могу со стопроцентной уверенностью сказать, что она так никуда и не поедет — всё только собирается. К тому же, девятого там будет не протолкнуться, а посмотреть на парад всё равно не удастся, ведь там никого не пускают, только приглашённых почётных гостей и ветеранов. В своём разговоре она так старательно подчёркивала «мысль семейную»: «Сижу с мужем... Хочу провести праздник с семьёй, с дочкой, с мужем...» И, конечно, она говорила о том, что и мне пора бы кого-нибудь себе найти: «Тебе надо личную жизнь налаживать!» И опять настоятельно советовала мне после учёбы переезжать в Петербург! Господи, это моя жизнь, и я хочу прожить её дома, в родном городе! А там что? Снимать квартиру и работать на одну эту квартиру всю жизнь? Да, конечно, у моей тёти сложилось всё благополучно — вначале она купила комнату в коммуналке, а потом смогла заработать и на квартиру. И живёт уже много лет в Питере. Одна, без мужа, с которым развелась больше десяти лет назад, и с сыном. Но это один случай из ста. Она упорная и всего добилась сама, потому что она хотела этого, она всегда стремилась жить в большом городе — в Питере или в Москве. А я — не хочу всё бросать, куда-то переезжать неизвестно куда в поисках лучшей, как многим кажется, жизни — не хо-чу! Один раз я уже всё бросила и ушла — ничем хорошим это не закончилось. Теперь стараюсь поспешных решений не принимать. Всё-таки мы договорились приблизительно на десятое число, — Стасик будет работать. Она обещалась мне позвонить, но все мы прекрасно знаем, что она никогда, никогда не позвонит. Тогда позвонила я сама, вечером девятого мая. Спросила, как Москва? Но, конечно, они никуда не ездили. Её ответ показался мне жестокой насмешкой: — Приехать? Да ты что?! Зачем?! Не надо приезжать! Внутри всё упало. Какие-то секунды я просто молчала, боясь пошевелиться, будто движения мне тоже доставляют боль. Она немного смягчилась: — Так а зачем тебе в Питер надо? Дело какое-то? — Нет, просто с Вами хотела увидеться. — Только со мной? — Её голос радостно дрогнул. Я смекнула, что, кажется, её решительный настрой готов поменяться. — Да. — Специально для меня приехать? — Да. — Ну давай, я жду. Стасика не будет. Ловушка захлопнулась, я поймала наконец свою золотую рыбку. И вот, окрылённая своей победой, я снова летела к той, которую люблю и любовью своей мучаю, и которой моя любовь — петлёй на шее. На Новый год нам подарили бутылку Шампанского, но мы люди непьющие, поэтому она была припрятана у меня до лучших времён, и вот они теперь настали. Сказала ей, что приеду в 10:43, но перепутала время — электричка приходит на час раньше. Стою у подъезда, звоню на телефон (у нее домофон не работает), нет ответа, нет ответа... Я забеспокоилась. Потом она мне ответила и «отчитала» за то, что я перепутала время. Она еще только встала! Вышла дверь открывать растрёпанная, в халатике. Я говорю ей: «С добрым утром!» Сначала она сказала: «Нет, я не буду Шампанское, и торт забери домой». Я думаю: «Конечно, я что зря везла! По-твоему, это красиво так говорить?» Потом мы посидели в комнате, смотрю, мой медвежонок на столе сидит, которого я дарила, значит домой унесла. А её собака чуть меня не укусила. Надюшу забавляет сажать её кому-нибудь на руки, чтобы та тянула к неё свои лапёнки. А Нюша при этом ещё и рычит на того, у кого оказывается по воле своей хозяйки. В первый раз она на меня рыкнула, — Надюше показалось этого мало, и во второй — она гавкнула и чуть-чуть не схватила меня за руку. Я вскрикнула, подпрыгнула от неожиданности и села как парализованная. Надюша тоже напугалась. — Извини, — говорит, — она раньше никогда так не делала. — Вы бы были с ней поосторожней, хоть и маленькая, но всё-таки собака. Я не люблю собак, потому что больших я попросту боюсь, а такие маленькие собачки меня раздражают своим бесполезным тявканьем. Вот коты — дело другое, с ними всегда можно найти общий язык, они понимают всё и даже больше. У нас сейчас есть кошка и кот. Кошку Нюсю мы нашли по объявлению, когда я училась в шестом классе. Вначале она была очень ласковая, любила, чтобы её расчёсывали, головой просто тёрлась об расчёску. Она любила маму, как Нюша Надюшу. Потом в ней что-то переменилась, и она не шла на руки ни к кому. Сейчас весной она живёт у нас в деревне, и, когда мы приезжаем, то она веселеет, начинает мурлыкать, всё время просится на руки, и даже будто лицо её улыбается, хотя это невозможно, но мне всегда кажется, что коты, когда всем довольные, тоже, как и люди, улыбаются. Видимо, наскучается за неделю, вот и снова становится ласковой. Кота зовут Проша. Однажды в августе он сам забрёл в наш подъезд, мама открыла ему дверь, а папа забрал его в деревню, он как раз в сентябре уходил в отпуск. И так они друг к другу привязались: Проша к папе, а папа к Проше. Он всё время бегает за папой по огороду, не отходит ни на минуту. Поедет папа за водой на колодец, Проша бежит за ним, а обратно — едет на бидоне с водой. Это уже у них ритуал такой из года в год. Встречает папу с работы: весь день лежит в прихожей грустный, но стоит только зазвенеть ключами — сразу запрыгивает на руки. Спит всё время с папой рядом, либо у него на голове. Жаркий, большой, тяжёлый, обнимающий своими громадными лапами. Умел бы говорить — цены бы ему не было! Как в известном советском мультике: «Был бы у меня такой кот, я бы вообще не женился». А однажды Проша бежал за нами от самого дома до перрона, когда мы уезжали из деревни домой, настолько он не хотел нас отпускать. Так всю дорогу, а дорога где-то с километр. И нам ничего не оставалось, как взять его с собой, не бросать же одного. В электричке ехал как король, довольный своей победой. Сидел сам, отдельно, рядом с нами, вытянув вперёд лапы. Вот такой вот у нас Хатико. Но вернёмся к рассказу. Потом все-таки Надюша скомандовала: «Ну давай открывай Шампанское!» Я сказала, что не умею. Она открыла, мы выпили, разгорячились, и пошёл разговор. Алкоголь расслабил нас, и мы разоткровенничались, она стала рассказывать про школу — и про нашу, и про свою новую, про себя, и про первую семью, и про Стасика. И мне стало вдруг так стыдно, и на многие вещи я посмотрела иначе. Позвонила её коллега из школы, звала на Петропавловскую крепость погулять, ей там что-то нужно было. А Надюша ответила: «Извините, не могу, ко мне подруга... — тут она смущённо глянула на меня и осеклась, — бывшая ученица из Петрозаводска приехала, Шампанское привезла». «Подруга» — иногда такие оговорки могут очень дорого стоить. По педагогике в университете нам задали на эти каникулы вот такое задание: поговорить с бывшими учителями. Я стала спрашивать Надюшу. Один из вопросов звучал так: «Какие умения необходимы учителю?» — Ну я же не совсем учитель... — Почему? — Ну если я замуж вышла за своего ученика, какой вот я учитель... с этой стороны? Во мне в первую очередь, наверно, что-то женское есть... женщина... — Она смущённо замолчала, откусила кусочек торта и продолжила: — Ещё раз какие умения учителю?.. Я повторила свой вопрос. Вот она — исповедь сильной женщины. — Умения в чём? В работе?.. Умение сочувствовать, умение переживать. Умение, можно сказать так, что умение полюбить ученика предмет. Учитель прежде всего должен быть человеком. В связи с этим она начала рассказывать про Карсакову и Светлану Евгеньевну. Как Светлана желала ей смерти. Надюше она так и сказала: «Карсакова будет следующая, помяните моё слово». И Надюша говорила много и долго, вот её монологи. Как и раньше всегда было — говорила она, я только слушала и не могла ничего сказать, так как она тут же начинала говорить снова и снова, и видно было, что это не просто перебивание речи другого человека, а огромная, великая потребность выговориться. Вот её живая речь. — Я ей сказала потом, я же человек честный, я ей сказала: «Светлана Евгеньевна, я вот на вас смотрю и не узнаю, вы, вы помните, что говорили про Карсакову?» Она на меня так смотрит... Я говорю: «Вы желали ей смерти, а теперь вы ей ж*пу лижете». Я так и сказала прямо. — Как хамелеон... — Хамелеон. «Вы, говорю, двуликий Янус, я вас по-другому никак не могу назвать!» Она говорит: «Она ко мне по-другому относится, она ко мне хорошо относится». Я говорю: «Так а зачем же вы тогда трепали?.. Если вы тогда трепали, то сейчас вы просто должны молчать и не высказывать своего отношения. Такого не может быть, чтоб вы её не любили, ненавидели, желали смерти, а теперь вы её возлюбили, вы смотрите, ей в рот заглядываете, я вас не узнаю. Она, говорю, не могла так измениться». «Она ко мне изменилась». Я говорю: «В каком плане? Она просто приобрела врага в лице моём. Для того, чтобы на свою сторону вас перетянуть, а вы не чувствуете, что вас используют, вам, говорю, это приятно? И вас это не оскорбляет?» — Я бы просто на месте Карсаковой обходила стороной человека, который мне смерти желал. — Я сказала Белоусовой об этом, и она меня сразу поняла. Я сказала: «А я знаю учительницу, которая желала плохого Карсаковой». Не помню уже, в связи с чем сказала... Она говорит: «Лукьянова, да?!» Я говорю: «Ну вот видите, сами догадались». Это ещё когда-то, и все это видят, что отношения у них были антагонистические, и то, что они сейчас там поддерживают друг друга...» Хотя до сих пор Карсакова про Лукьянову — вот мне Наталья Юрьевна-то приезжает и говорит — отзывается плохо. Она там какой-то скандал закатила с Женей с этой, с техничкой. Женя её ненавидит: Лукьянова ей постоянно говорит, что она плохо убирает у неё. Это ещё при мне было. Женя мне всегда говорила: «Я ненавижу Лукьянову, я не буду мыть, Вам я, Надежда Юрьевна, и окна вымою и всё сделаю». У меня же не было последнее время классного руководства, а я стёкла не терплю грязные; помнишь, Света, я тебя заставляла, ну не заставляла, ты сама захотела... — Я сама. — Ага, решила, говорит, помочь, чтоб подольше побыть со мной. Ну вот. А я и здесь... Дети пришли в конце той четверти убирать кабинет, говорят: «Надежда Юрьевна, мы у Вас должны вымыть кабинет». У меня там Вася такой в седьмом классе есть Должанский, помощник классного руководителя, парень такой надёжный, дурачо-о-к, безграмотный, Света, вообще, в одном слове пять ошибок сделает, каждая... каждая буква с ошибкой. Сейчас стал грамотнее немножко, может, повзрослел, конечно. Ну и вот. И они, значит, ко мне пришли, значит, я заставляю их по полной программе работать. Другие ушли, а они у меня всё ещё работают. Я их не выпускаю, потом уже Катька Фролова: «Я схожу к Ирине Валерьевне». Я говорю: «Нет, пока не уберёмся, никуда, никаких...» Я поняла, что она хочет ей сказать, что все уже давно ушли, а мы всё пашем. Я её заставила мыть окна. А потом завуч меня взяла за хвост, говорит: «Надежда Юрьевна, у нас нельзя окна учителям мыть». Какая-то техничка мыла... Они, оказывается, заказывают службу коммерческую и моют окна, но моют, Света, перед экзаменом, вот сейчас, когда начнутся ГИА, они начнут мыть окна. Я не знаю, закажет ли она сейчас, потому что денег у школы нет. Она говорит: «Как Вы вымыли?» Я говорю: «Я сама мыла, в общем, мне и Васька помогал, дети помогали, стояли там, держали». Упала какая-то техничка... — Куда упала? — С окна. — На улицу? — Да. Упала не знаю, с какого этажа, вроде как всё обошлось, но были неприятности. Поэтому Татьяна Ивановна нанимает, нанимает к экзамену. Говорю: «Ничего себе к экзамену, а сейчас март месяц, я буду сидеть в грязных стёклах!» Это, наверно, как раз было, когда ты приезжала, они мыли. Говорю: «Сейчас солнце светит, я не могу с такими грязными стёклами после зимы». Я осенью просила... Потом говорит: «Надежда Юрьевна, Вы всё-таки намыли стёкла?» Я говорю: «Да, я не могу, чтоб такие грязные стёкла. Я сама мыла». Не сказала, что дети. Ну часть я, часть они. Я так особенно-то их не заставляла. Ну и вот и Женя говорит: «Я тебе вымою стёкла, Юрьевна, а ей ничего. Она такая тоже противная, я ей тоже всякие козни строю». И Лукьянова там с этой Женей поссорилась, такой скандал закатила, и на больничный ушла. Карсакова там её обсуждала, обсуждала, и Наталья Юрьевна была свидетелем. — Да, правильно психолог наш сказал, что учителя — самые скандальные люди. — Потому что это бабы все. — Дружный женский коллектив! — Света, ну ведь не случайно ведь ты говоришь Карсакова... мама твоя знает про Карсакову, я тебе рассказала, у меня вот эта моя классная руководительница, она была сначала у Карсаковой, потом у меня классной, тоже говорила: «Карсакова там особую группу приближённых сколотила своих, а всех остальных в классе ненавидела. Все её бывшие одноклассники, как бы не сложилась у них жизнь, это её бывшие одноклассники. Они готовили там что-то для вечера встречи, сколько-то человек, и я говорю: «Сколько у вас человек? Кто нанимался? Много людей приходило?» «Не знаю, всякая голь подзаборная пришла на вечер встреч, — да, так вот говорит о людях, — всяких пьяниц собрали, собрали не тех, кто пошёл в десятый класс, а тех, кто в девятый — голь подзаборная». Света, я тебе всегда говорила и ещё раз повторяю, я не люблю говорить плохо о своих учениках. Я помню, что я была на больничном, заменяла меня Серафима Борисовна, она уже умерла, у неё рак мозга был. По географии... Она была самая страшная учительница по географии, в вашем кабинете работала. — Злая? — Да, её дети не любили, наверно, поэтому и умерла. Так вот Карсакова с ней дружила, а потом в последний год, — что там у них произошло, я не знаю, — но она её возненавидела. Мама у неё работала в мэрии, возглавляла потом комиссию по делам несовершеннолетних, а потом она одна, развелась с мужем. И Карсакова пришла домой к ней, посмотрела, пришла в школу и стала рассказывать всем, какой у неё беспорядок, какая грязная посуда, и как думает о маме. А вот в доме у каждого хватает, вот ты сегодня пришла ко мне внезапно... Если в течение недели мне некогда заняться, если я в выходные делаю всё, что мне надо. Я стараюсь так, чтобы каждый вечер вымыть полы. Вот навела порядок здесь. Но иногда бывает так, что мне не хочется, хочется просто полежать и ни о чём не думать. Во-первых, уже и лето, во-вторых, я работаю в школе, энергетические вампиры наши дети. А она всем рассказывает! Я такого никогда себе в жизни не позволяла, потому что я знала, что у меня это тоже бывает. Поэтому мы разные все и, ты говоришь, самые скандальные... Не знаю я, так или не так. А ведь когда-то, когда у Надюши погиб первый муж, это было в девяносто седьмом году, все они - и Карсакова, и Лукьянова сочувствовали ей, поддерживали её, и класс её, ученики, отпросились с уроков у директрисы, которая и передала наш класс Надюше, чтобы быть с ней, они каждый день были у неё дома, и даже по очереди ночевали с ней в квартире. А потом, потом что-то произошло, и все так возненавидели Надюшу. И ведь даже слухи по городу ходят, что она сама убила своего мужа! Она - учитель! И ещё кто-то в это верит! Когда я узнала об этом, мне было очень неприятно, зачем мне такое знать, даже если это и так (хотя, естественно, это не так!)? Что же нужно сделать человеку, что же должно произойти, чтобы он опустился до такого поганого дела - распускать такие ядовитые, злобные, отвратительные сплетни? Ещё она рассказывала о нашем, легендарном и в школе, и за её пределами, Баранове Валерии Анатольевиче, учителе истории. Конечно, все знали, что он играл в карты с ребятами на оценки, что почти на каждом уроке он начинал тираду о том, какая у него плохая жена, как он не любит с ней ходить по магазинам и прячет от неё зарплату, сколько у него молодых любовниц. У него - сорокалетнего мужика с лысиной и пивным «шариком»! Клоун, одним словом, трепач, не мужик, нормальный бы мужик не вёл себя как самодур, вот и всё! Он переспал с половиной учительниц, а Надюша сама случайно застала его с англичанкой в раздевалке около спортзала, видела, как они целовались, а потом вышли из раздевалки и наспех поправляли одежду. И вот однажды он откуда-то выдумал и ляпнул прямо на уроке классу, в котором Надюша была классной руководительницей, что раз муж у Ждановой молодой, а она старая, значит он скоро уйдёт. Одной девчонке хватило ума доложить это Надюше. А она Баранову сказала: «Во-первых, прекратите собирать или выдумывать сплетни, я уж там не знаю... Во-вторых, если он и захочет уйти, я его не держу, квартира у него есть, на хлеб себе он заработает». Пришла домой и говорит Стасику: «А ты знаешь, что ходят слухи, будто бы ты от меня уйти собрался?» А он ей отвечает: «А почему я должен уходить от женщины, которую люблю?» Конечно, он не должен, а я должна, потому дальше нельзя, дальше будет только хуже, но я должна сделать это наконец! По-моему, Чехов сказал: «Уходить от любимых людей — это самоубийство»! Самоубийство - это грех, но иногда приходится так поступать, потому что это - единственное верное решение, ибо Чехов имел в виду нормальные, природой обусловленные, отношения мужчины и женщины, а не такие, о которых не принято произносить вслух. И вот после всех этих рассказов мне вдруг стало так стыдно и гадко: зачем она мне всё это рассказала, а я её не остановила? Зачем мне знать всё это о своей школе, пусть даже школа моя и похожа на зверинец. Но ведь в каждой школе, в каждом коллективе свои скелеты в шкафу. Школа - это джунгли, дикий мир, где каждый борется за своё существование, — как ребёнок, так и учитель. Конечно, вы можете сказать, какой же она учитель, если позволяет себе так сплетничать с учениками, пусть даже бывшими, тем более в таких неласковых выражениях? И вы будете правы. Да, она никогда не была учителем в том идеальном, каноническом понятии этого слова, и даже с её неизменным утверждением «я не люблю говорить плохо о своих учениках» я бы охотно поспорила, потому ни от чего нельзя зарекаться, потому что мы - люди, а не боги, мы грешные, и ни о ком нельзя с точностью сказать: вот он хороший, а он плохой. И учителя ведь тоже не ангелы, учителя - обычные люди, такие же, как и мы, со своими проблемами и заботами, со своими страстями и огромным грузом своих личных ошибок за спиной. Да, сложный она человек, а кто простой? Все такие взрослые, опытные, знают, как правильно поступать и как нужно жить. Но, как говорится: «Пусть кинет в меня камень тот, кто сам безгрешен». А безгрешных, увы, не бывает. Нет, мы с ней не были пьяны, лишь на какую-то долю минуты алкоголь ударил в голову, и она мне сказала: «Я тебе исповедываюсь, ты мой - как это называется? - духовник сегодня, сегодня можно». Потом я вспомнила момент из самой новогодней истории, из «Иронии судьбы», когда Надя только что увидела Женю у себя на диване, он сполз с дивана и говорит: «Так я что... в Ленинграде.. на полу?..». Решила пошутить: «Пью. Пью в Питере. На кухне у своей учительницы...» — Да что ты, прекрати лукавить, ты меня никогда как учительницу не воспринимала. Она сказала это спокойно, без какой-либо претензии, а я подумала: «Твоя правда; если бы я воспринимала тебя как учительницу, не было бы всего того, что было, и я даже не знаю, что было бы лучше». — А где Ваш сын? Расскажите про него. — Почему ты спрашиваешь? Кто-то что-то тебе говорил? — Мне стало стыдно, что я подняла эту тему. У каждого в жизни есть вещи, о которых ему тяжело говорить. — Нет его уже давно, не уберегла. От пьянства не уберегла... Я похоронила всех своих родственников, близких, дальних, у меня кроме Стасика и Милады нет никого. Значит я должна жить, жить за них всех... Я рассказывала ей про первую семью моего отца, как жена его пила, гуляла, как однажды он пришёл домой, а она... с перерезанным горлом лежит. Как сын погиб, пьяный обкурившись в постели, как папа шёл и плакал... И это было не в первый раз, в первый раз он курил в кровати, но ребятишки заметили дым из квартиры, позвали взрослых, и его спасли, а во второй раз... И мне показалось, так много общего между Надюшей и моим отцом, они так похожи... Я рассказала ей про мою жизнь в общежитиях, из-за стола выскочила, руками размахиваю. Она сначала слушала внимательно, удивлённо, недвижно, потом как засмеётся: — Ну ты как всегда! Сложный ты человек, конечно. Почему у тебя никак не получается наладить отношения с людьми? Почему ты не можешь договориться? В чём причина? — Если бы я знала, всё было бы по-другому, поверьте. Раз уж у нас с Вами такой разговор сегодня, позволю себе заметить: мы с Вами в этом как никто похожи. — В чём? — У Вас тоже сложный характер. — Почему именно? — Не распаляйтесь, будьте спокойнее, терпимее относитесь к людям, иначе жить тяжело. — Света, я сейчас о многом жалею, и о том, что на Последний звонок к тебе не пришла, прости меня, простишь? А главное, столько мелких обид, и всё такое пустое и ненужное, думаешь, вернуться бы назад и всё сделать по-другому, но вернуться нельзя, а как хочется! Так и я, может быть, пока ещё молодая, смогу сделать всё по-другому, смогу изменить себя? Но столько глупостей уже наделано и сказано обид... Вот взять хотя бы Наталью Юрьевну. Что на меня нашло? Детство, одним словом. Конечно, я не скажу, что сейчас я вдруг прозрела и стала как-то совсем иначе к ней относиться, я не питаю к ней особо нежных чувств, но то, что я делала, согласитесь, было чудовищно. Время близилось к вечеру, мне нужно было собираться на электричку. Я хотела сфотографироваться на прощание, ведь это была наша последняя встреча, и Надюша вначале согласилась, ну а потом: — Зачем? У тебя же итак есть моя фотография. Я даже не причёсанная, не надо. Стоим в прихожей, мне надо идти, а нам всё не наговориться. Я расчувствовалась, говорю: — Вы уж простите, если что было не так. — Да я уже давно простила, иначе не стояли бы здесь сейчас. Обнялись, у неё Нюша на руках, а я прижимаюсь к ней, лицом чувствую её грудь и мокрый нос собачки. И, как тогда, снова спрашиваю несмело: — Можно, я Вас поцелую? — Конечно можно! Поцеловала её в одну и в другую щёку; не скрою, хотелось немного другого, но в самый нужный момент она отвернулась и подставила мне щёки. Всё правильно, так и должно быть, и никак иначе. Сев в электричку, позвонила. Она сокрушалась: — Я даже тебя не покормила! — Зато выпили! Выпили один раз — впечатлений на всю жизнь! Она засмеялась, ведь мы с ней и правда не пьём. Пока почти два с половиной часа тряслась «в прокуренном вагоне», думала: «Чего тебе ещё надо, чего ты ей названиваешь, требуешь от неё?! Вот она сидит перед тобой, тёплая ото сна, смешная, сладкая, из-за тебя всё бросила, хотела уборку сделать, и тут ты как снег на голову! Но для счастья ты требовала чего-то ещё, не понимая, что вот оно и есть счастье». И теперь, поняв это, я смогла избавиться от этой зависимости, она мне больше не необходима той маниакальной необходимостью, я готова её отпустить. Ты родилась под знаком Скорпиона, И этот знак — мой рок, моя беда. Ты — то глядишь призывно и влюбленно, А то вдруг станешь холоднее льда. Порой, как сталь дамасская, тверда, Порой нежней и кротче, чем мадонна, Податлива и столь же непреклонна, Беспечно бросишь «нет» — я слышу «да». Не знаю, кто ты — ангел или бес, Сошла мне в утешение с небес Иль, может, адом послана на муку. А вдруг я лишь во сне тобой пленен? Но верю: даже если ты и сон, То, безусловно, сон, который в руку. Александр Васин