Пиратские хроники

Французские государственные тюрьмы издавна служили неисчерпаемым источником самых мрачных легенд. В королевстве, где у мраморных подножий великолепных дворцов нередко смердели нечистоты, а небо, казалось, навеки облеклось в траурные свинцовые тона, сама мысль о долгосрочном заточении внушала душе больший трепет, нежели эшафот. Обитатели этих каменных склепов редко дожидались часа, когда за ними придет палач: их безжалостно косила чума, тюремная лихорадка и иные тлетворные недуги, пышно расцветавшие во мраке и сырости подземелий. И всё же Франция тщилась сохранять перед лицом мира маску цивилизованности. Камеры этой прибрежной цитадели, к примеру, были обращены к океану. Взгляд, брошенный на бесконечную, вечно мятежную водную гладь, дыхание резкого соленого ветра, упрямо пробивавшегося сквозь ржавые прутья, и глухой, мерный рокот прибоя — всё это хоть на малую толику смягчало леденящую кровь агонию узников. Это дарило им иллюзию свободы, жестоко напоминая о мире, оставшемся за многофутовыми каменными стенами. Но в этот промозглый, бесприютный день океан казался зримым воплощением божьего гнева. Свинцовые валы с глухим ревом обрушивались на острые, как клыки чудовища, базальтовые скалы, взметая к самым бойницам облака ледяной пены. По ветхому подъемному мосту, жалобно стенавшему под тяжестью колес, с пугающим грохотом пронеслась карета, запряженная тройкой взмыленных лошадей. Кучер, с ног до головы закутанный в мокрый плащ, безжалостно охаживал животных бичом, и те, выбиваясь из последних сил, с храпом исторгали из ноздрей густые клубы пара. Стража у ворот, доселе изнывавшая от скуки и пронизывающей сырости, встрепенулась. Солдаты, чьи сердца давно зачерствели от ежедневного созерцания человеческого отчаяния, редко видели здесь столь роскошные экипажи. Руки инстинктивно легли на эфесы сабель; подозрительные взгляды впились в остановившуюся карету. Солдаты отступили на полшага, сомкнув полукруг. Изящная лакированная дверца отворилась. По откидным ступенькам сошла женщина. Её платье цвета незабудкового шелка казалось здесь нелепым, почти оскорбительным вызовом грязно-серым бастионам. И всё же, несмотря на видимую хрупкость и молодость новоприбывшей, в её королевской осанке, в холодном, невозмутимом взоре таилась властность, заставившая гвардейцев невольно склонить головы. Клинки с глухим лязгом синхронно скользнули в ножны. Без единого вопроса, с почтительной покорностью, стража распахнула перед нежданной гостьей окованные железом ворота. Разум невольно задавался вопросом: какой злой рок привел эту утонченную особу, благоухающую парижскими духами, в обитель скорби и порока? Она шествовала по центральному сводчатому коридору с бесстрастием мраморной статуи. Богохульные проклятия, стоны и лязг кандалов обрушивались на нее из-за железных дверей, словно потоки нечистот, но она даже не замедлила шага. Казалось, её окружал невидимый панцирь ледяного презрения. На ближайшем повороте она свернула в галерею, погруженную в густую тень, которую едва разгоняли факелы. Мгновение спустя легкие туфельки замерли перед массивной дубовой дверью. Кабинет коменданта тюрьмы таился в самом глухом углу восточного крыла. В отличие от смердящих коридоров, здесь пахло старой бумагой и крепким табаком. Сама дверь, испещренная грубой резьбой в виде виноградных лоз и цепей, выдавала жалкую попытку хозяина приобщиться к изящным искусствам. Френсис Бонфуа чуть слышно коснулась дерева костяшками пальцев, и из-за двери тотчас донесся хриплый голос: — Войдите. Она нажала на медную ручку и переступила порог. Комната встретила её спертым воздухом. Стены, затянутые потертым шоколадным штофом, жадно поглощали скудный свет. С портретов, занимавших все простенки, на гостью сурово взирали прежние коменданты. В центре возвышался массивный секретер из черного дерева, на котором горела одинокая масляная лампа. Её неровный, трепещущий свет бросал на стены гигантские пляшущие тени, придавая комнате сходство со склепом. Поначалу мадемуазель Бонфуа не разглядела хозяина. Лишь приглядевшись, она заметила фигуру у окна, затянутого тяжелыми портьерами выцветшего вишневого бархата. Комендант стоял к ней спиной, завороженно глядя на бушующую стихию. Когда он медленно обернулся, свет лампы выхватил из полумрака его лицо. Мужчина казался не просто старым — он выглядел иссушенным, словно пергамент. Сгорбленная фигура в мешковатом форменном сюртуке напрочь лишала его той грозной внушительности, коей надлежало обладать тюремщику Его Величества. — Вы просили меня прибыть, мсье Пьер, — нарушила тишину Френсис. — О, я безмерно счастлив, что вы нашли время для моей… деликатной проблемы, — глухо отозвался комендант. — В вашем послании говорилось о событии беспрецедентном, — сухо уточнила она, скользнув взглядом по бумагам на столе. — Я сочла долгом прибыть незамедлительно. Полагаю, речь идет о бунте или побеге? — Отнюдь, — Пьер нервно махнул иссохшей рукой. — Умоляю, присаживайтесь. Френсис грациозно опустилась в кресло напротив стола, сложив руки на коленях. Пьер оторвался от окна и сел напротив. Его покрытое глубокими бороздами лицо выдавало крайнюю степень душевного смятения. — Мы… взяли под стражу одного весьма примечательного субъекта, — начал он, и голос его дрогнул. — Около часа назад мои люди доставили его прямо сюда. Утверждают, что он напился до беспамятства в портовой таверне и устроил там бойню. — И ради этого вы меня звали? — губы Френсис тронула снисходительная усмешка. — Захмелевших матросов в нашем порту тысячи. Для таких случаев существует городская стража и их гауптвахты. При чем здесь государственная тюрьма? — При том, мадемуазель, что субъект этот — исключительный! — возразил Пьер. В его обычно тусклых глазах вспыхнул лихорадочный огонь. — Вы решите, что старый Пьер выжил из ума… но сегодня в наши сети угодил самый опасный корсар, которого когда-либо носили воды мирового океана. Изогнутые брови француженки неуловимо дрогнули. На мгновение маска холодной учтивости спала, но Френсис тотчас овладела собой. И всё же где-то в глубине её существа, словно искра, брошенная в пороховой погреб, вспыхнуло острое, леденящее предчувствие. — Неужели… вы говорите о нем? — выдохнула она, невольно понизив голос, словно у каменных стен могли быть уши. Комендант облизал пересохшие губы. На его лбу выступила испарина. Он подался вперед, нависнув над столом: — Да, — прохрипел он. — Envoyé du Diable. Посланник Дьявола. Это имя, произнесенное шепотом, прорезало душный воздух кабинета, принеся с собой волну первобытного ужаса. Даже пламя в лампе пугливо метнулось в сторону, а гул шторма за окном померк перед тем напряжением, что воцарилось в комнате. — Это невозможно, — отрезала Френсис, чувствуя, как леденеют кончики пальцев. — Вы уверены?! — О да! — закивал Пьер с такой силой, что его седые бакенбарды затряслись. — Тот самый неуловимый дьявол! Весь в черном, а взгляд прожигает до костей! — Но как? — не выдержала женщина. — Как вашим людям удалось взять его живым? — А мы его и не ловили, — криво усмехнулся Пьер, утирая лоб платком. — Он сам отдал себя в руки фортуне. Бушевал в таверне, как одержимый бесами, грозился пустить на дно весь город, похвалялся своим именем. А потом… — Пьер презрительно фыркнул, — банально пал жертвой вина. Рухнул замертво. Солдатам оставалось лишь связать его и привезти сюда. — Откуда у вас уверенность, что это не самозванец? — упорствовала Френсис. — Обычный бродяга, решивший прикрыться чужой страшной славой? Вместо ответа комендант медленно поднял дрожащий палец и прикоснулся к собственной шее, чуть ниже правого уха. Френсис судорожно втянула воздух. — Клеймо… — прошептала она. — Да. Та самая звезда. Выжженная в плоти, — кивнул Пьер. — Поймать этого призрака — дар небес! Его голова стоит столько золота, что хватило бы купить небольшое графство. Но… есть одно препятствие, мадемуазель. — Какое же? — ее сердце забилось с тревожной поспешностью. Пьер тяжело поднялся. Жестом, не терпящим возражений, он поманил её за собой. Френсис повиновалась. Подхватив подол шелкового платья, она последовала за ним во мрак коридоров. Она знала легенду об этом человеке. Историю о мелком капере, чья дерзость вскоре заставила содрогнуться великие державы. Его корабль, словно сотканный из тумана, ускользал от преследователей, оставляя за собой лишь кровь и пепел. Моряки в портах шептались, что он продал душу Сатане в обмен на бессмертие, и дьявольское клеймо под ухом служило тому печатью. Они спускались по узкой винтовой лестнице всё глубже, в самое чрево цитадели, туда, где вершилось тайное правосудие короны. Воздух становился густым, удушливо жарким. В нос ударил тошнотворный, железистый запах запекшейся крови. — Сюда, — Пьер указал на неприметную дубовую дверь. В ней было прорезано маленькое окошко, забранное толстыми прутьями. Это было смотровое окно, сквозь которое судьи могли бесстрастно наблюдать за муками тех, из кого вырывали истину. Френсис приблизилась. Приподнявшись на цыпочках, она заглянула внутрь, и короткий, сдавленный стон вырвался из её груди. В центре каменного мешка, освещенного лишь багровым светом факела, находился человек. Он был привязан к массивному табурету, согнутый почти пополам. Его длинные, слипшиеся от пота и грязи волосы скрывали лицо. На обнаженной спине, где сквозь изможденную плоть проступали позвонки, зияли страшные багровые рубцы. Свежая кровь змеилась по коже, капая на каменный пол. В углу безмолвно стоял палач, деловито промывая в ведре длинный кожаный бич. — Это… он? — прошептала Френсис, с трудом подавляя дурноту. — К чему эти пытки, Пьер? Вы решили забить его до смерти? — В таверне, будучи в пьяном угаре, он обронил слова о некоем предмете. Оружии, способном обратить в прах всё наше государство. Вы же знаете, как хрупок сейчас мир. Если у англичан или испанцев появится такой козырь… Мы должны узнать, где оно спрятано. И узнать немедленно. — А если это лишь пьяный бред? — Френсис не могла отвести взгляд от истерзанной спины. — Тогда мы просто передадим его королю и получим награду, — пожал плечами комендант. — Хотя, признаться, наблюдать за его молчанием… жутко. Он не издал ни звука. В нем поистине есть нечто демоническое. В эту секунду палач со свистом опустил бич. Раздался влажный, тошнотворный звук рвущейся плоти. Френсис инстинктивно вздрогнула, но узник даже не шелохнулся. — Эй, Карл! — крикнул Пьер в окошко. — Подними ему голову! Пусть мадемуазель взглянет на нашего гостя. Живодер грубо вцепился в волосы пленника и рванул назад. Лицо узника обратилось к свету факела, прямо к смотровому окну. Френсис остолбенела. Кровь отлила от ее лица, а сердце, казалось, остановилось. Она ожидала увидеть гримасу невыносимой боли или звериный оскал ненависти. Но на нее смотрели глаза цвета темного малахита, в которых плясали холодные, насмешливые искры. На окровавленных губах играла дерзкая, почти безумная усмешка. Он смотрел прямо на неё, словно это она была прикована цепями, а он наслаждался зрелищем её страха. Но подлинный ужас заключался в ином. Сквозь грязь, щетину и запекшуюся кровь её пораженный разум узнал эти черты. Эти резкие скулы. Эту упрямую линию губ. Она знала этого человека. — Я считаю его приватиром на службе английской королевы, — донесся до нее словно издалека глухой голос Пьера. — Хотя англичане клянутся, что сами мечтают его повесить. — Вы верите посулам английского двора? — Френсис с невероятным усилием выдавила из себя усмешку. — Это может быть их уловкой, чтобы отвлечь нас, пока их корабли делят новые земли за океаном… — Быть может, — кивнул Пьер. — Потому нам и нужно его разговорить. Ваш покойный батюшка-судья передал вам знание тончайших методов дознания, мадемуазель Бонфуа. Я смею надеяться, что вы поможете мне сорвать печати с уст этого негодяя. Френсис ничего не ответила. Ком невыразимого ужаса и горького узнавания сдавил ей горло. Резко, словно отпрянув от края бездны, она отвернулась от решетки. Лицо её стало бледным, как у мраморной мадонны. Не проронив больше ни слова, она быстрым, почти летящим шагом направилась прочь по темному коридору, оставляя коменданта в недоумении.