Я ничего не жду

Я никогда не был мастером короткого рассказа. Не умею укладывать в емкие предложения слова, чтобы передать смысл и при этом не занять много времени и места. Возможно, тому послужили множество прочитанных страниц, вышедших из-под пера великих классиков, которые оживают в воображении при чтении. Они тоже никогда не были краткими, украшая свои истории множеством описаний чувств и пейзажей. Так и со мной — не умею рассказывать кратко, поэтому впадаю в крайности — либо говорю так много, что никто не слушает, либо вообще молчу. Второе, впрочем, имеет преимущество. Знаете, я как-то привык разговаривать сам с собой. Я веду неслышные диалоги, рассуждая о множестве интересных мне вещей, при этом не раскрывая рта. Вы скажете, я сумасшедший? Вполне возможно, но, с другой стороны, кто из нас абсолютно здоров, и главное, кто устанавливает эти самые рамки нормального и приемлемого? Но, это вопрос риторический. Вот, сейчас я говорю сам с собой, как обычно. Сижу за белым столом, сквозь большое окно в комнату падает солнечный свет. На гладкой столешнице нет ни пылинки, над головой тихо жужжат лампы, в углу гудит кондиционер. Пальцы перелистывают тонкую страницу, ноздри щекочет запах новой бумаги. Для меня он самый любимый — аромат книги. А мои мысли почему-то витают вдалеке от сюжета Диккенса. Странно, что сегодня так тихо. Обычно в пасхальные каникулы в коридоре собирается очередь травмированных и пострадавших. Они нетерпеливо ждут своей очереди, причитают, тихо перешептываются друг с другом. Но сегодня день выдался особенным, и хоть я еще не знаю в чем его особенность, но уже предвкушаю. Жаль, что мы не умеем видеть будущее наперед, а ведь как было бы проще! Знать, какие встречи тебе предназначены, и быть к ним готовым. Но нет, кто-то из вас скажет, что так не интересно. А по мне, так интереснее ожидать уже заведомо известное, чем теряться в неизведанности и изводить себе нервы. Пальцы опять переворачивают книжную страницу, а я так и не вник в ее содержание. Может, весна так на меня действует? Или отсутствие толпы в коридоре со сломанными ногами-руками-ребрами и бог знает, чем еще? Встаю из-за стола, потягиваюсь, расправляю немного помятый халат. Прохаживаюсь по кабинету. Теперь аромат книги пропал, и в носу защипало от запаха лекарств и дезинфекторов. В детстве я терпеть его не мог, а теперь вот он стал мне родным. Решаю, что стоит выйти из своей берлоги и пройтись до кафетерия. Очень мне захотелось выпить кофе, да и прогуляться не помешает. Коридоры украшены к Пасхе, и в больнице необычно тихо. Медперсонал работает в сокращенном режиме, остались те, кому нужны лишние деньги, часы в больнице, или просто не к кому спешить. Обычно, я всегда провожу праздничные дни в больнице, заменяя двух других травматологов. За столом в кафетерии, у самого последнего окна сидит доктор Тено, наш ведущий нейрохирург. Она улыбается мне уголком губ, кивает и отворачивается к окну. Она тоже относится к таким, как я — категория зануд-одиночек, помешанных на работе и до такой степени замкнутых, что порой кажется, мы не умеем говорить и грубы настолько, что давно позабыли правила хорошего тона. Я заказываю двойной латте, и мысленно морщусь, когда новенькая буфетчица переспрашивает, делая ударение на последний слог: - Вы сказали, латтЕ? Бросаю взгляд на ее бейдж, и стараюсь не выдать свое раздражение. - Да, мне двойной лАтте. Пожалуйста, мисс Кино. - Вы какой-то недовольный, мистер Чиба, - девушка тут же огорчается. - Что-то не так? - Все в порядке. Просто правильно говорить лАтте, это итальянский. - Аааа, — медленно тянет Кино, а потом улыбается . — Спасибо, что объяснили! Я, правда, не знала! - Не за что, - отвечаю я и наблюдаю, как она ловко справляется с кофе-машиной и сливками. - Ваш лАтте, мистер Чиба. - Она протягивает мне большую чашку с густым кофейным ароматом, - Счастливой Пасхи! - Я атеист, - немного резко обрываю я и Кино смущается, - но спасибо. Вас тоже с праздником. Разворачиваюсь и ухожу, краем глаза отмечая, как ухмыляется Тено. По дороге до кабинета успеваю выпить половину кофе, и даже не удивляюсь, когда в конце коридора у своей двери вижу инвалидное кресло, скрюченную на нем девушку и парня, нетерпеливо маячившего перед ней. Вот тебе и тихий день. Глубоко вдыхаю, открываю дверь кабинета и усаживаюсь за стол. Нажимаю на кнопку, в маленькое окно над дверью вижу, как мигает лампа, и в дверь вкатывается инвалидное кресло. Девчонка в нем белая, как простыня. Глаза большие, испуганные и усталые. Она, наверное, уже устала плакать, или еще не начинала? Не знаю, но не хочу видеть ее слез. Парень появляется следом. Он катит кресло вперед и я вижу, как побелели костяшки на его пальцах. Неизвестно, кто из них нервничает больше. - Как это произошло? - спрашиваю я, оглядывая девчонку и ее неестественно подогнутую ступню. - Она упала. - Да неужели? - вскидываю бровь. - Тупее ответа и быть не могло. - А что вы хотели услышать? - спросила девчонка. Голос у нее тихий. - Процесс. Как ты получила перелом? - Вы еще не осмотрели мою ногу, а уже говорите, что у меня перелом. - Врач здесь я, поэтому и диагнозы ставлю тоже я. - Терпеть не могу, когда начинают пререкаться. - Мы сажали клубнику, - начала девчонка, - хотели, чтобы все было красиво. Растянули пленку, укрепили. - Клубнику сажают на пленку? - удивился я. Мельком пробегаю глазами по ее карточке. Двадцать лет, в июле будет двадцать один. У нас пятнадцать лет разницы. Не знаю, почему я именно об этом подумал? - Да, я видела, как это делали наши соседи, и тоже захотела. Знаете, как красиво смотрится? - Понятия не имею. И что дальше? - Начался дождь. А наш участок уходит под склон. Я стояла на самом верху. - Она поскользнулась, потому что была в кроссовках. А у них подошва скользкая. - Вклинивается в диалог парень. - Я покатилась по траве, но зацепилась штаниной за выступающий камень и подогнула ногу прямо под себя. - Потом раздался хруст, - предполагаю я. Она кивает и из глаз тут же катятся слезы. - Серена, прекрати плакать. Уверен, у тебя просто вывих. Как ты могла сломать лодыжку? - Какой к черту вывих? - я закатываю глаза. - Ладно, не плачь. Сейчас мы снимем обувь и я осмотрю твою ногу. Если там вывих, как говорит твой не шибко умный друг, то тебе повезло. - Почему вы его оскорбляете? - спрашивает девчонка. - Вы со всеми такой «вежливый»? - Я вежлив настолько, чтобы хорошо делать свою работу. - А тут есть другой врач? - снова спрашивает она. - Нет, - я улыбаюсь. Уверен, моя улыбка похожа на оскал. - Сегодня в больнице только один травматолог. Она тут же сникла и отвернулась. Через полчаса выяснилось, что я прав. - Перелом лодыжки со смещением отломков и подвывихом стопы. - Что? - лицо парня тут же вытягивается, когда он видит освобожденную от кроссовка и джинс ногу девчонки, выгнутую под неестественным углом и опухшую. Он пошатывается и тут же отворачивается. - Нужен общий наркоз, чтобы выправить кости. Ждем анестезиолога в коридоре. - выпроваживаю эту парочку и вызываю коллегу. Настроение мое испортилось. А ведь был такой хороший и тихий день... Но этой идиотке взбрело в голову сажать клубнику. Кто сажает клубнику в Пасху? Спустя час даю последние рекомендации Серене, чью фамилию я не запомнил. Она усердно кивает головой, хотя я уверен, что половину из того, что я говорю, она пропускает мимо ушей и просто мечтает отсюда убраться. Я возвращаюсь к своему столу и книге. Кофе пришлось вылить, он стал холодным и отвратительным на вкус. На мою радость, у меня не было больше ни одного пациента. Удивительно, но к концу дня ко мне вернулось прежнее спокойно-расслабленное состояние. Голова тяжелая, но это просто от усталости, а не от перенапряжения и раздраженности на шумных пациентов. Знаете, сохранить желание к общению, когда видишь перед собой жертв домашнего насилия, алкоголиков, нищих с улицы или стариков, о которых некому позаботиться, и все они вызывают в тебе отвращение, невозможно. По крайней мере, невозможно для меня. Дежурство закончилось, и я стою на парковке, засунув руки в карманы. Хотелось бы мне знать, каково это, когда дома тебя кто-то ждет с горячим чаем в озябших пальцах и прислушивается к шагам за дверью, в надежде услышать твои. Но я не знаю, поэтому выкидываю подобные мысли из головы. Завожу мотор, пристегиваюсь ремнем безопасности — никогда не езжу в машине не пристегнутым, кидаю взгляд в зеркало дальнего вида и выезжаю с парковки. В утренней тишине шины громко хрустят по асфальту. Солнце еще не слепит глаза, но уже ласково пригревает сквозь стекло. Мимо несутся деревья и высокие многоэтажки. Дороги города пустые. Мне это так нравится, что даже не описать словами. Когда я один в ранние утренние часы еду по городу, мне кажется, это самое лучшее время в моей жизни. Перед поворотом к дому меняю решение и разворачиваюсь. Быстро перехожу на третью передачу, потом четвертую. Серое полотно дороги мелькает перед глазами. Я еду на кладбище. Все-таки, пасхальная неделя. Вчера я соврал Кино, сказав, что я атеист. Я им никогда не был, просто больше не верю в бога. Скажете, это не правильно? Человеку нужно во что-то верить? Да, если это помогает ему жить дальше. Выхожу из машины и иду мимо низких памятников. Их стало гораздо больше с прошлого года. Нахожу глазами черный прямоугольник и глубоко вздыхаю. Земля перед ним заросла травой и клевером. Но сейчас еще слишком рано для буйной зелени, Пасха в этом году ранняя. Сажусь на маленькую скамейку. На ней могут уместиться двое, но с большим трудом. Я специально выбрал такой размер, чтобы никто не мешал своим присутствием. Черный мрамор серебрится в утренних солнечных лучах. Волосы ерошит легкий ветерок. Я молчу. В горле как будто ком застрял, не могу вымолвить и слова. Не могу начать свою беседу с простого «Здравствуй, Рей». Ведь я с тобой не прощался. Ты всегда со мной, сама знаешь. Каждый раз, пристегиваясь ремнем безопасности, думаю, а что, если бы и ты в тот день не забыла это сделать? Мы бы так и были счастливой семейной парой, или..? Нет, наверное не были бы. В день, когда я тебя потерял, мы уже были несчастны. Но, возможно, мы бы смогли это пережить. Вместе смогли бы. Но я сейчас один сижу на узкой скамейке перед твоей могилой и говорю сам с собой. А может быть ты там, на небесах, как говорится в Библии? ТАМ ты нашла покой? Надеюсь, что нашла, дорогая. А я все еще маюсь. Знаешь, в Пасху ко мне пришла пациентка с переломом лодыжки. Ей носить гипс еще десять недель, не меньше. Не знаю, зачем тебе рассказываю. Просто она мне запомнилась. Девчонка говорила про клубнику. Я скучаю по тебе, Рей. Видела бы ты меня сейчас — борода отросла на несколько сантиметров. Я похож на лесника. От меня медперсонал шарахается — такой я стал угрюмый. Но ладно, я не буду тебя расстраивать. Я хочу верить, что там ты нашла нашу малышку, и все-таки стала самой лучшей матерью. Ты так этого хотела. И я всегда буду тебе говорить, пока ты не запомнишь — ты не виновата, что она не успела родиться на свет. Несправедливо, чертовски несправедливо было забрать нашего ребенка за две недели до срока. Это не наша с тобой вина, а того, кто вершит наши судьбы. Но пусть он знает, что я больше в него не верю. Сижу еще немного на скамейке. Глаза в который раз пробегают по золотистым буквам: «Рей Чиба. 10.04.1983 — 30.08 2005. Абби Чиба. 01.03.2004. Нерожденная.» В этих буквах запечатлена вся моя тоска и боль. Но я не могу больше на них смотреть, иначе завою. Нужно взять себя в руки, и уйти. Что я и делаю. Ноги сами ведут меня к машине. В голове пусто, а в горле так и стоит ком. Жму на газ, чтобы поскорее убраться от этого места. Мотор рычит, недовольный моими резкими движениями. Мне плевать, я просто хочу убраться подальше. В квартире темно и пахнет пылью. Падаю на кровать и засыпаю. Мне снится клубника и голубые глаза той девчонки, которая так и не идет у меня из головы. В ушах звучит голос Рей, он теплый, с легкой хрипотцой. Мне нравится этот сон. Я не хочу просыпаться.