Билли

Самым тяжелым оказалось сказать Чарли. Я оттягивал, как мог, Муза - тоже, но в конце концов скрывать это было уже как-то... Глупо. Но, к нашему удивлению, мы получили в ответ спокойную и даже по-своему равнодушную реакцию. - Это должно было когда-нибудь случиться, - заметила она, - так что я не удивлена. Мы определенно ожидали чего-то другого. Горького сожаления, промелькнувшей на миг в глазах обиды, боли от того, что ей уже никогда не суждено испытать того, чего так глупо лишили ее в четырнадцать лет. Но ничего этого мы не увидели. А потому были растеряны. - Слушайте, все нормально, - хлопает каждого из нас по плечу Чарли, а мы чуть ли не вздрагиваем от ее прикосновений. - Я рада, что вы стали теми, кто вы есть сейчас, так с вами намного приятнее разговаривать, - хмыкает она. - Но вы никогда не были ими. Я понимаю. Ее родители сгинули вместе с тем вариантом реальности, из которого ее вырезали. А может быть, она и есть где-нибудь, эта реальность, но Чарли уже не суждено стать ее частью. У нее просто не существует тех, кого она могла бы называть своими родителями. И осознавать это - странно. Музе тоже, потому что ее рука инстинктивно прижимается к ее животу, там, где только еще зарождается еще один Пробужденный. - Все нормально, - снова повторяет Чарли. - Мне будет интересно посмотреть, кого вы произведете на свет. И на кого он будет похож. Или похожа. - Похожа, - улыбается Муза, - это девочка. Когда в твоем окружении есть одна Древняя со стальными нервами и сумасшедший сирин, то ты даже знаешь, какой магией будет обладать твоей ребенок. - Пора двигаться дальше, - продолжает Чарли, - история сожалений не терпит. На нас смотрит четырнадцатилетней подросток. И лишь по глазам, по манере держаться я знаю, что перед нами стоит женщина двадцати шести лет. Сожалеет она или нет, я не понимаю. Потому что на ее лице - то самое непроницаемое выражение лица, которое я так люблю у себя и так ненавижу у нее. Это и награда, и проклятие одновременно. Но она права, я не могу не признать этого. И все-таки горечь застывает в нас - странная, противная горечь, от которой не избавиться. Эта горечь застывает в нас до конца дня, мы не говорим об этом, но неизменно возвращаемся к этой теме, тревожно переглядываясь. Чарли, Синхэ, Антуа. Кто они, эти наши-ненаши дети? Родившиеся раньше положенного срока или выбранные мучениками, чтобы привести нас к нашему истинному предназначению? Правда в том, что этого мы не узнаем никогда. Но думать об этом всякий раз - страшно. Я рад только одному: они нашли себя в нашем мире. И научились считать его своим. Хоть какая-то поблажка, которую Дракон позволил им. И это уже неплохо.

***

Я знаю, что такое изнурительные тренировки. Я помню то чувство, когда темные заклинания вонзались в тело, и собственная магия не сразу справлялась с их воздействием на мой организм. Я помню выматывающие сражения, когда от напряжения натягивались даже крылья. Но я понятия не имела, что эта боль – ничто по сравнению со всем тем, что мне пришлось пережить. Сейчас, находясь здесь, рожая собственного ребенка, я предстаю перед Драконом, перед судьбой, перед всеми этими врачами, взявшими на себя ответственность принимать роды у уже нечеловека… Сейчас я не фея Винкс, не «единственная и незаменимая» помощница Мадгара Лейна – музыкального продюсера, который записал не одну мегазвезду Магикса. Я просто женщина, такая, какая есть. Я просто мать, которая уже скоро услышит крик своего ребенка. Это странное чувство. Внутри все противится тому, чтобы расставаться с моим бесконечным счастьем, которое я носила в себе столько месяцев, и в то же время я бесконечно хочу прикоснуться к ней и покачать на своих руках – наконец-то увидеть ребенка от моего мужчины. И вместе с этим все это – нескончаемый ад. Я делаю все, что мне говорят. Пытаюсь считать часы, но мне кажется, что все это тянется бесконечность. Я прошла множество испытаний перед этим, самым главным, и, дай Дракон, я выберусь отсюда живой. Но я переживаю не за себя. Арабелла. Если что-то случится с ней, я нарушу все законы этого мира и оторву головы всем, кто будет ответственен за то… Что еще не произошло. И не произойдет, я надеюсь. Но мне чертовски-чертовски страшно. Вы даже представления не имеете, что испытываю я, если вы ни разу в своей жизни не лежали на этом столе. Если не хватались изо всех сил за специальные поручни и не молили Дракона о том, чтобы все это закончилось. Конечно, можно было принять наркоз. Можно было согласиться на искусственное вмешательство. Но черт знает, как это отразится на мне. Нет уж. Я решила пойти до конца, и я пойду. Проходит много, слишком много часов. Бесконечность, вот что мне предначертано. Я – клубок самых разнообразных эмоций. В одну секунду мне хочется разрыдаться, забиться в истерике и заголосить, словно маленькая девочка, позвать маму, которой уже давным давно нет на этом свете, а в другую я задыхаюсь от переполняющей меня нежности, вспоминая сколько раз я прижимала ладонь к животу и чувствовала, как там, во мне, замирает мой ребенок. Мой ребенок. В такие секунды во мне всегда что-то сворачивалось и к горлу подступал противный ком, и хотелось расплакаться, потому что прежде я не ощущала ничего подобного. В те моменты мне казалось, что я наконец-то нашла свое предназначение. Вынашивать собственное солнышко – вот смысл моей жизни. Тогда я нашла свой покой. Это умиротворение, это странное, новое, но такое правильное восприятие мира. Я словно наполнилась совершенно особенной силой, которая впервые за долгие годы не имела ничего общего с магией. И теперь подошла к логичному завершению этих девяти месяцев, которые мы все, то есть я и мои самые близкие люди, провели в волнительном и предчувствующем ожидании. Рив. Он там, он в коридоре, он проживает долгие часы, он мучается от ожидания, я знаю, если бы он мог, он бы уже давно разделил со мной мою боль. Если бы он мог. Но я практически чувствую, как он охвачен волнением едва ли не большим, чем я, хотя он успокаивал меня как мог и вообще пытался держаться сдержанно и ровно. Рив-Рив, ну я же помню, сколько раз, заходясь в припадке эмоций, ты с силой сжимал кулаки. Я видела все, даже то, чего не замечал ты сам. Ты мучаешься в коридоре, за этой стеной. Я мучаюсь здесь. Но есть ради чего. Последние часы для меня проходят словно в прострации. Резкие вспышки боли, секундное облегчение, а потом – снова, снова, мне хочется кричать, и я, кажется, кричу, только не понимаю, наяву или у себя в голове, я задыхаюсь и пытаюсь хватить ртом воздух, потом вспоминаю, что нужно делать, и делаю это, а потом снова все вокруг происходит в полную сумятицу. Сейчас я невменяема как никогда прежде в своей и так не то чтобы долгой жизни. Когда бесконечность, что вроде бы невозможно, когда бесконечность все-таки подходит к концу, я нахожусь на своем физическом и эмоциональном пределе, я ничего не вижу вокруг, мне больно, мне отчаянно плохо, мне очень, очень хочется, чтобы мама была сейчас рядом, чтобы погладила по голове, и, может быть, я даже зову ее, потом я зову Рива, потом я слышу врачей, я делаю все на автомате, я схожу с ума, но этот ад заканчивается. И мир становится слишком резким, мои глаза широко распахиваются, когда я вижу Арабеллу на своих руках. На своих руках. В этот момент для меня перестает существовать весь мир. Я только что выпустила в свет свою первую и пока что единственную дочь, Арабеллу Ламберт, я слышала ее крик, я вижу, как она плачет, как отчаянно вращает своими маленькими-маленькими глазенками и даже сжимает крохотные кулачки – ну совсем как Рив, когда испытывает ярчайшие эмоции. Только что она была в материнской утробе, где все было понятно и просто, только что она была в безопасности, а сейчас выбралась на слишком резкий и незнакомый свет, где все отчаянно страшное и непонятное. Я понимаю тебя, мое солнышко. И я с тобой. Я прижимаю ее к себе, может быть, чуть крепче, чем следует, но невероятно бережно и осторожно. Моя девочка. Нечего тебе бояться, пока я с тобой. И мне кажется, что она понимает. Я порву за тебя всех и даже самого Дракона, если понадобится. Впервые во мне пошатываются незыблимые догматы. Я люблю тебя, потому что ты – часть меня. Ты моя. Я очень сильно люблю тебя – я понимаю это абсолютно чувство. В эти секунды я постигаю новое, абсолютно незнакомое доселе чувство – любовь к собственному ребенку. Я любила тебя и раньше, до твоего рождения, вот только это было не так ярко, не так остро, как сейчас. Представьте, что вы держите на руках своего ребенка. Он часть вас. Вы коршуном готовы налететь на любого, кто обидит его, вы переживаете острейшую потребность оберегать его и защищать его, спрятать его от внешнего мира и стать его щитом, мечом и всем остальным, что только может понадобиться. Вы убьете – а, поверьте, вы за него убьете, - совершенно спокойно, будто делали это много раз. И вместе с тем вас пронзает небывалая нежность, настолько сильная и настолько острая, что вы просто цепенеете и попадаете в зависимость от этих бледно-розовых глазенок, смотрящих на вас со страхом, непониманием и робкой, зарождающейся внутри улыбкой. Мама. Вот кем она видит меня. Вот кто для нее есть. И, черта с два, я постараюсь оправдать все это любыми силами, на которые только будут способны. А потом ее забирают, и я с огромным трудом подавляю резкое желание закричать и завыть, словно у меня отобрали самое дорогое (а у меня его отобрали), и только собственная магия, а может, и собственная психика, не знаю, что именно и кто именно, но только это что-то успокаивает меня. Я настраиваюсь: я чувствую, все будет хорошо. Нужно именно так. И вместе с этим я чувствую облегчение. Наконец-то можно расплакаться. От всей души, которой у меня теперь, пожалуй, и нет. Я прошла – я справилась. Я смогла.


***

- Сколько часов мы уже здесь торчим, Ривви? Десять часов. Я спокоен. Абсолютно, поразительно спокоен, крепко сжав пальцы рук в замок. Уже десять часов. - Да ладно тебе, Ривви, не изображай из себя невозмутимую статую. Ты же так трясешься, что мне даже считывать тебя не надо. - Пошел. Нахрен. Я. Спокоен, - цежу я сквозь зубы и уставляюсь взглядом противоположную стену, прямо-таки просверливая ее насквозь. На самом деле он прав. И он знает, что я знаю, что он прав. Именно поэтому на его лице написана такая заинтересованность и уверенное, отрешенное, но при этом живое спокойствие. Ну естественно, он-то невозмутим, для него-то это игра. - Спокойно, Ривви, все будет хорошо. Надеюсь. - Да ладно, ничего экстраординарного не случилось. Да вообще ничего. Каждый день ведь моя любимая женщина, на которой я женат вот уже несколько лет, рожает мою дочь. Каждый день она лежит в палате пусть и действительно отличнейшей, но клиники, а я сижу пусть и в обустроенном со всем комфортом, но коридоре. Да, определенно каждый день. А вот зачем вместе со мной поперся Мификс, вот этого я в толк взять не могу совершенно. Я едва ли могу назвать нас лучшими друзьями. После одного такого лучшего друга, давно почившего, я что-то зарекся иметь таковых. Некс стал тем, кому я мог выговориться и с кем мог от души нажраться, правда, последнее мне недоступно вот уже лет с десять. Он был свидетелем на моей свадьбе. Но теперь жизнь началась другая, взрослая, занятая. Некс - на Андросе, учится править планетой вместе с Лейлой. Уже введен в королевский дом, получив титул принца. Я же верчусь в подразделении менеджмента качества. Мификс - в отделе кадров, но оба мы так или иначе завязли в транспланетной корпорации Флай Аквелы. Она нас устроила, обеспечив нам рабочее место, и, разумеется, мы не могли не пересекаться. С моей фобией этого чувака подобное было равносильно самоубийству. Когда мы в первый раз оказались рядом, я трясся только так и с меня градом катил пот. И каждый раз, когда Мификс обращался ко мне, во мне возникало острое желание вскочить со стула и телепортироваться куда-нибудь в безопасное место, где бы сирин меня не достал. После нашего первого разговора я думал, что скончаюсь на месте. Но не скончался, и возможно, именно поэтому во второй мне было чуть легче. А в третий - еще чуть-чуть. Вскоре я уже почти не шарахался от Мификса, а в конце концов моя фобия рассосалась сама собой, незаметно и абсолютно безболезненно. От всяких страхов я избавился. А с Мификсом мы стали даже, можно сказать, приятелями. Во взрослой жизни вообще приходит маленькое такое открытие: твое окружение меняется вместе с тем, как ты заканчиваешь школу, универ, меняешь место работы. Друзья, с которыми ты виделся раньше чуть ли не каждый день, дай Дракон если выберутся к тебе хотя бы раз в месяц. Сначала, может быть, это станет для вас ударом и вы будете думать, что никогда не сможете с этим смириться. Но открою один любопытный факт: со временем вы станете считать это нормальным. Постепенно вы научитесь шутить, обсуждать проблемы и трудности с коллегами по работе, а лучшие друзья останутся для тех задушевных, редких встреч, которые должны случаться точно уж не каждую неделю и после которых у вас в груди зарождалось бы приятное чувство облегчения. Так уж вышло, что теперь своим близким окружением я смело могу считать Флай Аквелу и чудаковатого сирина. И поэтому я уже смирился с тем, что эти двое участвуют в моей жизни намного теснее, чем прежние друзья: не потому, что наши отношения расстроились и охладились, но потому, что у каждого теперь своя дорога под названием взрослая жизнь. - Да ладно тебе, Ривви, не скрывай своих чувств, - откидывается на мягкую спинку дивана Мификс. Во мне начинает закипать злость. - Да-я-нервничаю-доволен-нахрен?! - произношу я на одном дыхании и снова уставляюсь взглядом в противоположную стену, сверля ее пустым взглядом. - Все нормально, - хлопает меня по плечу сирин. - Скоро твоя жена произведет на свет еще одну милую крошку, которую вы назовете мужским именем. - Арабелла, по-твоему, мужское имя? Сирин глубокомысленно игнорирует мой вопрос. Я снова ловлю себя на мысли, что ни черта не понимаю, зачем он здесь. И в то же время осознаю, что не будь его рядом, я бы просто сошел с ума и, наверное, разворотил здесь все нахрен. Он меня отвлекает. Он моя поддержка, и да, без него я не справился бы. Поразительно, к каким умозаключениям ты приходишь в тридцать четыре. Еще немного, и я даже смогу назвать его своим лучшим другом. Наверное. - Ривви! - тормошит меня за плечо Мификс. - Выныривай из своих мыслей - тут передают, что твоя жена отстрелялась. Иди к ней. Но я уже не слышу его. Просто стремглав лечу в палату, краем уха слушая персонал. Еще немного, и я точно бы разворотил здесь абсолютно все, потому что такое томительное ожидание, когда нервы находятся просто на пределе... Это хуже всего. И остановить меня могут только одни глаза - ее глаза - внимательные, собранные, те самые, что принимали решения, когда я почти психовал. Она оставалась камнем, пока меня колотили эмоции. И еще одни, маленькие, светло-розовые и невероятно чистые глаза, с быстро-быстро бегающим взглядом. Наша дочь на ее руках. Моя дочь. Я замираю на том же месте, где и стоял, и словно прирастаю к полу. Смотрю в обе пары глаз, которые тоже уставлены на меня. И, наверное, выгляжу бесконечно глупо. Но ничего не могу поделать. Моя дочь. Просто моя дочь. Шок, осознание, неверие и вся гамма чувств, которая только может мне доступна. А в глазах Музы играют смешинки. - Интересно, все мужчины так реагируют? - спрашивает меня Муза. Но я едва ли слышу ее. - Нет, серьезно, такое чувство, что рожал ты, а не я. Но тут она отвлекается, и смотрит на Арабеллу, так нежно, что я тоже цепенею. Мы оба замолкаем, слыша только ее тихое сопение. - Мое солнышко, - произносит она с такой любовью, что я как в полусне подхожу к Музе и уставляюсь на них обоих, по-прежнему не могу ничего не сказать. Наконец из меня вылезает. - Ара... - Да, сокращать будем так, - в ее голосе по-прежнему слышится нежность, и Муза по-прежнему смотрит на нашу дочь, чьи глаза потихоньку начинают слипаться. - Дракон, тебе точно надо отойти от шока, ты весь бледный как... - она наконец-то оглядывает меня. - Как ты? - Справилась, - улыбается Муза, - надо сказать Мификсу, чтобы тебя отвлек. На тебе же лица нет. - Я вас люблю, - бормочу я, потому что где-то во мне зарождается странное счастье. - Я бесконечно люблю вас обеих, - моя дочь, моя дочь. - Нет, серьезно, Мификс, забери его, - обращается в пустоту Муза. Словно по волшебству рядом с нами возникает сирин и утаскивает меня прочь. Я даже не сопротивляюсь, а перед глазами по-прежнему стоит она, Арабелла, моя маленькая, моя самая прекрасная дочь.

***

Видеть, как сжимаются-разжимаюся ее крохотные ладошки, как она смешно морщится, дергается, будто отбивается от чего-то невидимого, ворочается во сне. Видеть, как она, это крошечное создание, с деловитостью и в то же время с милейшей беспомощностью пытается изучить огромное для нее пространство своей детской кроватки. Целый мир, сначала немного враждебный, а потом уже и такой родной, потому что в нем нет опасностей Осторожно укачивать ее на руках, придерживая за маленькую головку. Видеть, как ее мягкие пальчики нерешительно сгибаются, но вот она тянет свои ручки в неумелых попытках прижаться, обнять. Слышать, как стучит ее маленькое сердечко, а большие розовые глаза смотрят на мир испуганно, с подозрением. И этот бесценный миг, когда на этом нахмуренном лице с насупленными бровями, на этом сморщенном личике вдруг появляется резкая, широкая и полная не известной для меня надежды улыбка, счастливая, радостная улыбка - такая, которая бывает только у детей. И осознавать, что это создание, что ты крепко прижимаешь к себе, не желая отпускать, твоя дочь. Часть тебя, но в то же время отдельное существо, к которому у тебя уже сформирована безусловная, бессознательная, всепоглощающая любовь. Мы проживали вместе с ней то детство, которое, кажется, уже подзабыли. И которого у кого-то из нас попросту не было. Мы вместе с ней нерешительно замирали, а затем делали свой первый, пробный шаг, затем второй, застывали, вопросительно глядя на своих родителей, а затем уверенно шли прямо к ним, зная, что сильные, крепкие руки подхватят нас, а нежные мамины пальцы погладят по голове. Мы учились видеть мир заново, удивляясь, какой он большой и сколько чудес прячется в простом стакане воды. Видеть огромное в маленьком, уметь замирать, когда идешь по каким-то своим делам, чтобы не пропустить, не пропустить что-то, что может заинтересовать только нас, в то время как все эти спешащие вокруг люди толком ничего не понимали. Они были слепы и от того, может быть, несчастны. Первые сбитые коленки, а затем удивленный возглас, когда регенерация залечила их. Первое колыхание магии в детских ладошках. А уж про первые, неуверенные, а затем заливистые и врезающиеся прямо в сердце слова. "Мамочка". "Папочка". Наша дочь подарила нам то, что мы уже давным-давно утратили, и уже на этом нам стоило бы ей сказать огромное спасибо, но мне кажется, она бы даже не поняла этого, потому что для Ары - это так же естественно, как и то, что ее сильно-сильно любят и даже самое серое небо не способно омрачить этот день.

***

Кто работает подавальщиком формочек? Угу, именно я. Просто лежать на песке они спокойно не могут. Их обязательно нужно держать в руках. Ара, сильно-сильно сжимая красную лопатку в своих маленьких кулачках, старательно выкапывает очередную яму в песочнице, а я сижу на краю и подаю то "клубничку", то "звездочку". Особенно первое доставляет. Три ямы мы уже вырыли, но их нужно целых пять. Зачем? "Это же самая красивая циферка!" - возмущаясь, объясняет мне Ара. Ну, ей виднее. В свои-то три. Наконец, Ара разрешает мне отдохнуть и отпускает посидеть на лавочке. На самом деле далеко отходить нельзя - мало ли что случится. Нет, уйти Ара вряд ли далеко сможет, но мало ли, вдруг еще ее магия взбрыкнет, и моя дочь переместится куда-нибудь на Солярию. А потом ищи ее. - Папочка, - поднимаю глаза от планшета, где читаю последние новости, творящиеся в мире, и вижу, как Арабелла вылезает из песочницы, как будто специально демонстрируя мне свои детские ножки, и маленькими шагами движется ко мне, широко улыбаясь. - Иди сюда, мое солнышко, - я тоже улыбаюсь. И даже не против своей воли. А потому что мне чертовски хорошо. Я чуть-чуть опускаюсь, чтобы взять Ару на руки, и она утыкается мне в грудь. Дракон бы меня побрал. Это моя дочь. И я чертовски, невероятно искренне люблю ее. Иногда мы предпочитаем рандомные песочницы в рандомных дворах, демонстрируя исключительный зов сердца, мчимся куда-нибудь, заливисто смеясь, а эти прекрасные, чуть вьющиеся, темно-бордовые волосы (доставшиеся ей от меня) подпрыгивают за спиной. Ара демонстрирует исключительную любовь к этому миру, а он, как это ни странно, отвечает ей полнейшей взаимностью. Сегодня у меня полностью свободный день, выходной, а вот Муза занята, но это нестрашно. Сегодня Ара полностью в моем распоряжении, и я просто могу глупо таращиться и улыбаться, смотря на то, что делает моя дочь. Это слишком прекрасно, чтобы быть правдой. Это моя дочь. - Ривен? - смутно знакомый голос отвлекает меня, я недоуменно поднимаю глаза и вижу перед собой... Такую же смутно знакомую женщину. С длинными, каштановыми волосами, струящимися по спине, и серыми глазами. И очень знакомый взгляд. Это... - Лорен? - догадываюсь я, и она кивает. Лорен. По губам почему-то бежит странная ухмылка. Ну как же, я тебя помню, дорогая. Моя первая, черт подери, любовь. Я не знаю, каким образом умудрился втрескаться еще в детдоме в эту печальную девочку, с которой был как небо и земля, но в ступор впадал, краснел, бледнел и все из этой же оперы. И когда я все-таки решил ей признаться... Мне сказали, что я грубый и бесчувственный ублюдок, не могу понять всю ее тонкую натуру. Мне предпочли такого тихого очкастого хлюпика из серии "рубашка в клеточку". Тогда я разуверился во всем хорошем напрочь, обозлился на весь белый свет и умотал в Красный Фонтан. Теперь же я уже давно забыл эту историю и даже благодарен тому, что у нас ничего не вышло. - Не ожидала тебя здесь увидеть, - замечает Лорен. - Ну, Магикс не такой уж и большой город в конечном итоге, - пожимаю плечами, - пересечься можно с любым. - Это твоя дочь? - вопросительно смотрит она на меня. - Да, - мне почему-то до отчаянного не нравится, что Лорен так на меня смотрит. Задает странные вопросы. Будто выпытывает что-то, я напрягаюсь. - Миленькая, - безразлично бросает она. - А ты еще до сих пор с... - да я даже не помню, как его зовут. - Именно. Мартин - лучшее, что случилось со мной в этой жизни, - и этот внимательно пробегающийся по мне взгляд. Что она хочет? Пытается проверить мою реакцию? С чего бы. Мне уже давно безразлично, как и ей всегда было. Или... - Рад за вас. - А ты теперь работаешь в таком месте... - тянет Лорен задумчиво. - Знаешь, честно, до сих пор не могу поверить. Просто... Я помню тебя еще со времен нашего детского дома. И я думала, ты закончишь в какой-нибудь тюрьме, - эти слова почему-то проходятся по мне очень нехорошо. Я замираю. Редко меня так можно выбить из колеи, так внезапно выбить, но... - Просто я помню, как ты жил, и мне казалось, что ты и пойдешь дальше по кривой дорожке. Удивительно, что ты... Ай! - внезапно Лорен подскакивает с лавочки, словно ужаленная. - Не обижай папочку, - брови у Ары чуть-чуть нахмурены, а лицо не по-детски сурово. - Не обижай папочку, - повторяет она и выпускает из рук... Дракон, выпускает из рук магический шар, который снова попадает - я не могу сдержать улыбки - в задницу Лорен. - Девочка, тебе не говорили, что старших... - Не обижай папочку, - снова говорит Ара и бомбардирует Лорен еще несколькими маленькими атаками, напрочь забыв о том, что с таким большим интересом ковырялась в песочнице еще некоторое время назад. - Знаешь, Ривен, думаю, тебе стоит получше заняться воспитанием своей дочери, - надо же, а Лорен уже почти уносит ноги. Видимо, поняла, что ей здесь не рады. - А тебе, Лорен, думаю, стоит немного лучше смотреть в этой жизни. Но она уже не слышит. А Ара снова вылезает из песочницы и направляется ко мне, широко улыбаясь. Я тут же забываю о Лорен, обо всем на свете и снова опускаюсь перед ней колени. И снова она утыкается мне в грудь. - Я люблю тебя, папочка, - сообщает она, а у меня все нахрен переворачивается в груди. - Я тоже люблю тебя, милая. И все остальное просто к черту неважно.

***

- Я думаю, ее нужно отдать в "Дастри", - замечает Муза. - "Дастри"? - таращусь на свою жену я. - Творческое объединение, вокальная студия, в общем, там занимаются именно тем, что и нужно Билли, - улыбается Муза. - То есть скачут по сцене, поют, танцуют и... - То есть скачут по сцене, именно. Для Билли это самое то. Это точно. Уже в садике наша дочь активно лезла на первые роли, заводила знакомства, порхала как бабочка и светилась, словно яркое солнышко, участвуя во всех праздниках. Ее любили талантливые педагоги, ее почти всегда ставили на главные роли, она была украшением своей группы и ее душой. Мы понимали, что это просто нельзя запускать. В пять, а вернее, уже почти шесть лет Билли явно демонстрировала все признаки активнейшего экстраверта, и почти все вокруг удивлялись, как у нас могла получиться такая дочь. В пять же лет и появилось это "Билли". Причем мы не знали точно, откуда оно взялось, возможно, она услышала это слово где-нибудь, но... Просто в какой-то прекрасный момент наша дочь, когда оказалась дома, сказала, что она Билли, и все вокруг тоже стали называть ее Билли, и мы, и она просто стала Билли. Слова Мификса сбылись, хотя я уже даже забыл. "Дастри"? Что ж. Хорошо. Это будет самым лучшим для Билли, которой просто необходимо куда-то тратить свою неуемную энергию. Иногда я задумываюсь, кем же она станет, когда подрастет. И не могу представить. Потому что этот тот случай, когда прямого ответа нет. И придется ждать. Но это, черт возьми, тоже по-своему интересно.