Божественная невинность

Они сидели под крышей храма Зуба Будды в Канди, скрытые дезиллюминационными чарами, и меланхолично жевали рис с острым карри, завернутый в пресные лепешки – их Гермиона обменяла в кафе на галлеоны Люциуса. – Когда мы вернёмся, я выставлю вам счёт за такой дорогой обед, – пообещал Малфой. – Десять галлеонов! Сколько это сотен рупий? На эти деньги можно купить всю эту забегаловку вместе с поварами. – Если вернёмся, – поправила его Гермиона, наливая им чай. – Хотя нельзя не признать, чай здесь всё-таки стоит всех этих денег... – отметил Люциус, отпивая вторую чашку терпкого ароматного напитка. Позади храма шумела высоченная стена плотного леса. Впереди от белоснежных арочных ворот по вымощенным асфальтовым дорожкам сновали магглы-туристы, а из внутреннего дворика ветер приносил резкий запах жжёных ароматических палочек, смешанный с тяжёлым ароматом лотосов. Снизу началась торжественная служба: голоса десятков монахов монотонно затянули какую-то неразборчивую мантру. Люциус допил чай и вдруг обхватил Гермиону. Она замерла с чашкой в руке, но не успела сказать и слова, как он сунул руку в карман своего пиджака, что всё ещё был на ней, и вытащил свиток. «Спокойно, Гермиона, – усмехнулась она про себя. – А то ещё сны того и гляди начнут сбываться». Малфой, скрестив ноги, задумчиво развернул рулон бумаги. – Нам пора разобраться с вашим назойливым поклонником и отправляться домой. И ответ на вопрос, чем именно вы так привлекли Равану, кроется только здесь. Гермиона прислонилась к несущей балке и принялась разглядывать Люциуса. Текст свитка она знала наизусть. «Сколько лет я не видела его с битвы у Хогвартса? Он не похож на того наглого Малфоя во «Флориш и Блоттс». По-прежнему вальяжен, но... почему-то несчастлив. Глаза грустные. И складка у рта горькая». Внезапно глаза Люциуса округлились от какой-то догадки и он посмотрел на Гермиону так, будто увидел впервые. – Вы его кровью привязали... – Что? Какой ещё кровью? – недоумевала она. Малфой закрыл глаза, его рука со свитком упала. Он прошептал одними губами: – Сколько вам лет, мисс Грейнджер? – У дамы неприлично спрашивать о возрасте. – Гермиона... – Двадцать шесть. И что? Какое это имеет отношение к на... – И до сих пор девственница? Гермиона застыла. Лицо залила краска. Все слова и оскорбления застряли в горле. Пустая чашка в руках задрожала, и девушка поставила её на пол. «Что ему рассказать? О том, что не вышло с Роном, потому что «ты – моя девушка» – это только слова? О том, что Виктор не может и двух слов со мной связать? О том, что на всех «давит статус героини волшебной Британии»? О чём, мать вашу, сказать, чтобы объяснить, что нет на свете такого человека, который... с которым бы...» – На санскрите «кали» – усни, – видя её пылающие щёки, пояснил Люциус. – А на транскрите – первая женская кровь. Девственной кровью, Гермиона. Вот, чем вы его к себе привязали. Своей кровью. Он теперь не остановится, пока не лишит вас девственности. А потом, может, и себе оставит. Насколько я помню, он весьма охоч до женского пола. Под крышей повисло молчание. Только туристы-маглы внизу переговаривались и проверяли батарейки в фотоаппаратах, щёлкая крышками. Гермиона сидела белая, как мел, и даже не находила в себе сил, чтобы заплакать. Даже сердце стало стучать тише. – И что же нам теперь делать? – наконец прошептала она. – В ланкийское Министерство пойти? Люциус зло хмыкнул. – Посмеялся, мисс Грейнджер, благодарю. Здесь недавно гражданская война закончилась, им не до нас. И главное. Это бог, если вы меня плохо расслышали в первый раз. С богом не сможет справиться никто. Даже Мерлин, если вдруг восстанет на радость магглам... Бога мы можем только обмануть. – Но как? Люциус испытующе посмотрел на неё. – Нам нужно решить нашу маленькую проблему. Я могу попробовать трансгрессировать сюда вашего друга Уизли. Гермиона опустила голову. – Не стоит. Мы помолвку расторгли. Я не смогу. Да и Рон тоже. К тому же, пока вы мотаетесь туда-сюда и тратите время на объяснения, Равана доберётся до меня. – Очень невовремя расторгли, – хмуро заметил Люциус. Он принялся постукивать пальцами по деревянному краю досок, размышляя, как же вывернуться из такой скользкой ситуации. – Может быть, я... как-нибудь сама... это сделаю? – прошептала Гермиона. – В конце концов, это всего лишь глупые физиологические предрассудки. – Только не для похотливого Раваны, – мрачно возразил Люциус. – В вашем случае это должен быть мужчина. Это принципиально важно. Гермиона закрыла глаза и крепко сжала челюсти. – Почему бы вам не бросить меня здесь и не отправиться обратно домой? Вас там семья ждёт. В конце концов, это только моя проблема. Люциус скрипнул зубами. – Я не для того тащился на край света, чтобы при одной возможности сделать ноги обратно! Я не для того отплясывал под мечами у этого похотливого божка, чтобы вы отправляли меня назад! Слышите?! – У вас ведь семья, мистер Малфой, – произнесла Гермиона, изумлённая его внезапной злостью. И эта здоровая злость заразила её. – Что с ними будет, если с вами что-то случится? Люциус прислонился к несущей балке, хмуро глядя на внутренний дворик и тихий пруд справа. – Драко взрослый. Он поймёт. И простит. А больше никому и дела нет. Гермиона поднялась и подошла к нему. «Так вот почему он такой потерянный. Совсем один». – Люциус... – она протянула руку, чтобы коснуться его волос и отвести белую прядь в сторону. И тут сверху раздался такой знакомый страшный рёв. Крыша храма затрещала и поднялась в воздух. Где-то внизу испуганно визжали магглы, кричали монахи, воображая себе землетрясение и не видя того, кто умел становиться невидимым. Гермиона инстинктивно прильнула к Люциусу, а тот прижал её к себе. В проеме между крышей и стеной появились несколько косматых голов, и едва глаза отыскали Гермиону в объятьях светловолосого мужчины, окрестности сотряс дикий рёв полный ярости, в котором, даже не зная древнего языка, можно было различить: «Моё!». Стало трудно дышать от резкого запаха давно немытого тела ракшаса. – А вот хрен тебе! – зло огрызнулся Малфой и показал древнему богу неприличный жест. Он покрепче обнял одеревеневшую от ужаса Гермиону и снова трансгрессировал. *** – Мы не можем скрываться вечно, – Гермиона, обняв себя за плечи, ходила туда-сюда по деревянному полу террасы дешёвого мотеля. Люциус закончил ставить сигнальные чары вокруг номера и с многозначительным молчанием посмотрел на неё. «Тебе решать», – говорил этот взгляд. Она опустила глаза. – Как думаете, успею до следующей трансгрессии принять душ? Не выношу грязь. – Могу составить компанию, – без тени иронии предложил Люциус. «Да! – мысленно крикнула Гермиона. – Согласна, чёрт бы тебя побрал! Хоть на минутку увидеть, что ты скрываешь под своим строгим костюмом!» Но вслух ничего не сказала и скрылась в душевой. Люциус, оперевшись на перила террасы, бросил взгляд на белоснежные небоскрёбы и красные крыши домов многолюдного Коломбо. Внизу на мостовой царила обычная толчея, сигналили маггловские машины. Но мысли крутились далеко от красот столицы Шри-Ланки. Он не помнил, когда ещё чувствовал себя таким живым. А вот руки очень хорошо запомнили юное тело Гермионы, тесно прижатое во время трансгрессии. И все чувства говорили, нет, кричали: там, под одеждой, она без белья. Совсем голая. Жаждущая первых мужских прикосновений. Поцелуев. И первого... проникновения. «Голая. Как сейчас, в душе». Малфой шумно выдохнул, пытаясь успокоиться. «Я – не ракшас. Я не могу этого сделать без её согласия. Я – человек. Мужчина. Я – не чудовище. Просто давно секса не было. Вот и всё». Он поймал себя на том, что ненавидит этого ракшаса уже за одно то, что грязный демон появился именно в тот момент, когда Гермиона собиралась коснуться его. «Испортил такой момент... Сколько месяцев я ни с кем не был близок? Одиннадцать? Или уже больше года?» И уж меньше всего хотелось думать о том, что в случае провала это вонючее животное Равана всё-таки изнасилует Гермиону. Картины одна ужаснее другой рисовались в воображении: распятая девушка кричит от боли, плачет, а этот демон движется на ней и рычит от удовольствия... Малфой распахнул глаза, сжимая и разжимая кулаки. И тут сработали сигнальные чары. Люциус бросился в душевую. Недолго думая, он выбил плечом дверь, вытащил отплёвывающуюся Гермиону из-под струй воды и замер вместе с ней на пороге. В комнате, упираясь головами в потолок, стоял ракшас. Равана. Он с шумом втянул носами воздух и плотоядно облизнулся, завидев голую девушку. По тому, как она крупно задрожала, Люциус понял, что совершил ошибку: не стоило демонстрировать Гермиону в чём мать родила. – Не отдавай меня ему, – тихо, но чётко попросила она. – Пожалуйста! – С радостью, – пообещал Люциус. Он крутнулся на месте, чтобы трансгрессировать как можно дальше, но что-то вдруг крепко сдавило лодыжку. Малфой понял, что Равана вцепился ему в ногу и не намерен отпускать. Перед глазами мельтешило пространство, сливаясь в бесконечный серый студень, а упрямый, как вол, ракшас, летел за ними. Люциус закладывал сумасшедшие виражи, делал мертвую петлю, зависал посреди океана и снова трансгрессировал, но проклятый демон оказался дьявольски вынослив. Малфой уже начал выбиваться из сил, подумывая о том, чтобы занырнуть в море, чтобы хоть так утихомирить надоедливого ракшаса. В этот раз их спасла Гермиона. Она спустилась ниже, изо всех сил обнимая Люциуса за талию, и, превозмогая отвращение, ласково погладила волосатую руку Раваны. От неожиданности демон довольно взрыкнул и разжал руку. И Малфой не замедлил этим воспользоваться, рванув с места так далеко, как только хватило сил. *** Они приземлились на другом безлюдном краю острова: здесь высокие тонкие пальмы трепетали от океанского ветра. А песок под ногами был совсем белым, как сахар. Отдышавшись, Люциус набросил на дрожащую Гермиону свой пиджак, заклинанием срезал несколько широких пальмовых листьев и принёс ей. – Спасибо. Она трансфигурировала их в шорты и майку, только цвет их так и остался зелёным. – Люциус... Ведь и часа не прошло с тех пор, как мы трансгрессировали из храма. – Да, я знаю, – ответил он, отвернувшись, пока она переодевалась. – Он теряет терпение. Он тебя хочет. И я думаю, это был последний раз, когда мы улизнули. Больше сбежать он нам не даст. Гермиона подошла сзади и положила руку ему на плечо. – Прости, что я тебя во всё это втянула. Мне правда жаль. Люциус пристально смотрел на то, как бриз треплет её влажные вьющиеся волосы, и понимал, что хочет теперь только одного: зажать ладонью её маленький аккуратный ротик, чтобы не слышать больше никаких сожалений, и трансгрессировать в мэнор. Домой. Туда, где это слово вновь обретет своё истинное значение, а Гермиона будет говорить совсем иные слова. Даже не слова, а междометия. И не говорить, а стонать. А плакать станет только от счастья. – Не надо жалеть. Никто не виноват в этом. Ты хотела как лучше. Море ярилось. Оно потемнело, отражая гнев неба – тёмно-сизого, усеянного грязными тучами. Волны поднимались всё выше и выше и с гневным шипением накатывали на берег, тая желтоватой пеной. Горизонт прочертила первая белая молния. Далеко, ещё в открытом море, рассыпались первые раскаты грома – будто сам прабог Брахма грозил отступникам его воли жестокой расправой. – Я не могу... – невнятно проговорила Гермиона. Она от подступившей паники не могла устоять на месте, и куда бы ни вставала, босые ноги проваливались в горячий песок по щиколотку. – Мистер... Малф... Люциус... Я больше... Люциус взял её за плечи и решительно развернул к себе. – Послушай-ка меня. Успокойся. Возьми себя в руки. Гермиону трясло. По щекам катились крупные слёзы. – Я не хочу... Не хочу с ним... С этим... я лучше умру... – Смотри мне в глаза! – Малфой встряхнул её. – Смотри и не отрывайся! Кроме меня нет больше ничего и никого. Есть только я... Его властный голос звенел, отрезая ото всех иных реальностей, и поневоле Гермиона заслушалась, глядя в ясные серые глаза, чистые, как кристаллы. «Может, он знает ещё какую-то тайную магию?» Люциус говорил что-то ещё, но Гермиона больше не слышала слов, она впала в какое-то странное оцепенение. Она не могла оторвать взгляд от его губ. «Почему я раньше никогда не замечала, что они такие тонкие?.. Изящные. Сексуальные...» Она продолжала заворожённо скользить взглядом по мужскому лицу, и поэтому не вздрогнула, когда до щеки дотронулись его тёплые пальцы. Люциус едва касался её кожи. Его прикосновения были лёгкими, осторожными, но уверенными. Гермиона невольно подалась вперёд: никто никогда ещё не был с ней так нежен. «Ещё!» – просил её взгляд, но вслух она молить не осмелилась. Люциус медленно прижал её к себе, поглаживая по спине и не забывая о скулах. Девушка таяла в его руках. «Подумать только, несколько умелых прикосновений, и её тело плавится, как воск. Должно быть, Уизли не слишком-то её баловал...» Люциус коснулся губами её шеи и с шумом втянул носом запах: аромат жасминовых духов (или шампуня?), смешанных с лёгким девичьим запахом. Он почувствовал, как теряет голову, и прижал девушку к себе ещё крепче. «Мерлин... Если я сделаю это, мы спасены, но... Нам придётся вернуться. Она ведь возненавидит меня». Но Гермиона, кажется, была совсем не против. Она, разомлев от ласк, откинула голову назад, и Люциус без слов приник к нежной коже шеи. Он отбросил все мысли, не в силах больше думать ни о чём, кроме неё. Только о том, как глубоко Гермиона дышит, как её тонкие руки обвились вокруг его шеи, как неуверенно, но ласково поглаживают. Так, как никто этого не делал вот уже несколько лет. Люциус потащил её майку вниз, она треснула сбоку по шву и упала на песок, обнажив налитые девичьи груди. Гермиона справилась с его рубашкой медленнее, она с каждой пуговицей будто открывала для себя нового человека: неизведанного, но удивительно притягательного. Надёжного, пьянящего своим терпким запахом. Люциус не торопился. Он уложил дрожащую девушку на ворох одежды, освобождая её от липкого страха. От каждой его ласки Гермиона просяще выгибалась, как кошка. И всё слышнее становилось учащённое дыхание. А когда пришло время поцелуя, она гортанно застонала. Люциус касался губами её губ быстро, дразняще, пробовал языком внутреннюю сторону щеки, пока сама Гермиона не прижала его голову, обхватив затылок. От её вкуса Малфой понял, что долго ещё строить из себя монаха не выйдет. Потому что хотелось быть в ней не только языком, а тем, что так явно распирало брюки. Едва сдерживаясь, он запустил руку в шорты и коснулся её складок. Гермиона со вздохом выгнулась, неосознанно подаваясь ему, молча позволяя большее. Она с наслаждением перебирала его волосы. Слушая её мучительно сладкие стоны, Люциус покусывал ароматную кожу шеи и тёрся об округлое бедро. Но вот Гермиона вся напряглась, как струна, а мгновением позже протяжно застонала, извиваясь в его руках. Ей показалось, будто молния пронзила все мышцы, заставляя их непривычно сладко содрогаться от жаркого удовольствия. – О боже... боже... что ты... со мной сделал?.. – Приятно знать, что я для тебя – бог, – улыбнулся Люциус. – Но главное ещё впереди... Он наконец сбросил брюки и, устроившись между ног девушки, требовательно потёрся головкой члена о её влажные складки. Гермиона распахнула глаза, когда он толкнулся внутрь, и вцепилась в его плечи мёртвой хваткой. – Всё хорошо, – хрипло прошептал Люциус, стараясь двигаться медленно и плавно. – Сначала всегда немного больно. Он прикрыл глаза от удовольствия и тут же открыл их, разглядывая покрасневшую Гермиону, закусившую губу. – Ты такая красивая... Гермиона... и я так хочу тебя... Она хотела что-то сказать, но вместо этого у неё вырвался долгий стон. Больше сдерживаться Люциус не мог: слишком тесной она была, слишком жаркой. Он задвигался глубже и чаще, ловя ртом лёгкие стоны девушки и сходя с ума от каждого движения в ней. От каждой царапины, что исступлённо оставляли её ногти на плечах. – Да... Да... – Ох, Гермиона... Моя Гермиона! Люциус потерялся в хаосе их движений. Внутри разворачивалось что-то забытое, что-то прекрасное. А потом и его накрыло лавиной удовольствия, как прохладным дождём. Над ними грохотал гром и рокотали волны, оглушительно свистал штормовой ветер, пригибая пальмы к песку, но им не было никакого дела до этого: кто-то из них бессознательно поставил защитный купол. И лишь где-то в джунглях эхом отдавался обиженный рёв обманутого ракшаса, смешиваясь с диким воем ветра... *** Гермиона вздохнула и в который раз поменяла причёску перед зеркалом в полупустом холле, скрутив волосы в «ракушку» на затылке. – Ты чего так разволновалась? – Джинни скептически оглядела её строгое платье изумрудного оттенка. – Это просто приём перед Хэллоуином, не больше. Или там у тебя с кем-то назначена встреча? Гермиона кисло улыбнулась. – Нет. Я потом домой, изучать редкие книги. Как раз нашла несколько любопытных апокрифов. – Знаешь, а ты изменилась после поездки в Индию, – подруга пристально смотрела на неё, выискивая, что же именно изменилось, но так и не смогла определить. – Может, походка или что-то в глазах... Гермиона улыбнулась. – Вот сейчас особенно заметно, когда улыбаешься! – Джинни подмигнула. – А ты слышала, что Малфою-старшему реабилитацию отменили? Говорят, он кого-то героически спас. Представляешь, Малфой! Гермиона приложила всю силу воли, чтобы сохранить серьёзное лицо. – Нет. Я всё это время над книгами просидела. А ты знала, что у индийцев проклятие равняется благословению? Всё зависит от точки зрения. Джинни снисходительно улыбнулась и протянула руку. – Идём. Отдохни от науки, а то в миру мы тебя, затворницу, Мерлин знает когда видели. В круглом зале с высокими коринфскими колоннами прогуливались волшебники. Между ними сновали домовые эльфы в жёлтых ливреях с эмблемой Министерства, расставляя на столиках шампанское и закуски. Откуда-то неслась лёгкая сюита Шопена. Гермиона стояла у окна и наблюдала за волшебниками. Джинни отправилась встречать Гарри, они с Роном опаздывали, как раз возвращались из командировки по Северной Ирландии. Вот подошла Ханна с Невиллом, немного расстроенные началом нового учебного года и большим наплывом учеников. Потом Симус со своей новой девушкой, то ли Джерри, то ли Элли, они у него менялись, как перчатки. Затем, как ни странно, Лаванда Браун, которая долго рассказывала о своём новом увлечении – бонсай. Гермиона уже вошла в привычную колею общения, как вдруг заметила высокую фигуру с длинными белыми волосами. Сердце пропустило удар. Она вспомнила, при каких обстоятельствах видела в последний раз Люциуса Малфоя. Они стояли в тёмном переулке, в который перенеслись из Шри-Ланки почти сразу после того, как он сделал её женщиной. Люциус приподнял пальцами её подбородок и тихо произнёс, неотрывно глядя в глаза: – Хорошая у нас команда получилась, да, Гермиона? Она смотрела на него и думала о том, какой должна быть его женщина. Красивой. Умной. Опытной. Чистокровной. – Да, верно. Спасибо вам... Тебе. Я обязательно сообщу Министру, что ты спас меня. Помог справиться с демоном. Люциус хмыкнул. – Надеюсь, без пикантных подробностей? Гермиона снова покраснела. Малфой ухмыльнулся. – Мы ещё увидимся? – Да, – соврала Гермиона. – Конечно. – Может, тебя проводить? – Ничего, я трансгрессирую прямо на крыльцо. – Тогда до встречи. И помни: моё предложение погостить в мэноре всё ещё в силе. Люциус склонился и накрыл её губы своими. Гермиона обняла его за шею: когда он делал так, она больше ни о чём не могла думать. – Гермиона! Привет! А вот и мы! Как дела? – Гарри и Рон подошли справа, их щёки краснели от вечернего холода. Она моргнула. – Да, Гарри, всё отлично! Привет! Она обняла его и пожала руку Рону. Кивнула его девушке, Абигайль. Всё как всегда. Речь Министра оказалась на удивление краткой и существенной: подведение итогов года, новости из Азкабана, сводки по Хогвартсу, подготовка к Хэллоуину. Потом начались танцы, и Гарри закружил в вальсе Джинни, а Рон – Абигайль. Свет приглушился, и с потолка посыпалась фейная пыль. Отовсюду смеялись. В голосах слышались радостные нотки накануне праздника. Гермиона поставила пустой бокал на поднос эльфа, проходившего мимо, и решила, что с неё на сегодня достаточно. Приём окочен. А дома ждёт интересная глава апокрифов «Махабхараты». «А Люциус... А что Люциус...» Но только она переступила порог зала, собираясь трансгрессировать из Атриума, дорогу загородила высокая фигура с тростью. – Добрый вечер, мисс Грейнджер. У меня к вам приватный разговор. Если вы не против, конечно. И последняя фраза, судя по тону, не предполагала отказа. Гермиона, немного поколебавшись, кивнула, и они направились по коридору. Все кабинеты оказались заперты и опечатаны, только из-за одной приоткрытой двери пробивалась узкая полоска света. Это был кабинет самого Люциуса. Едва они вошли внутрь, он запер дверь и развернулся, какое-то время разглядывая её. А потом подошёл ближе, сложил руки на груди и холодно бросил обвинение. – Ты обманула меня. – О чём вы? – нервно выдохнула Гермиона, комкая край платья. – В переулке я спросил, увидимся ли мы ещё. И ты ответила «да». Ни одна почтовая сова не принесла мне от тебя ответ! И все до единой вернулись с нераспечатанными письмами. Не хочешь объяснить, почему? – Перестань, Люциус, – грустно ответила Гермиона, опустив голову. – Ты получил, что хотел. Тебя реабилитировали. Наградили. Приняли на прежнюю работу в Министерство... А ты ещё и развлёкся в Шри-Ланке, получил удовольствие... Люциус схватил её за плечи, развернул и прижал к стене, нависая коршуном. Его ноздри дрожали от гнева. – Ах ты, маленькая дрянь! «Получил удовольствие», значит? А ты его, хочешь сказать, не получила? Гермиона не знала, что и ответить. Люциус тряхнул её ещё раз. Так, что голова мотнулась в сторону и причёска рассыпалась. – Отвечай, интриганка! Ты притворялась подо мной там, на Шри-Ланке? Разыгрывала спектакль, пока я тебя трахал? – Отпусти меня! – возмутилась Гермиона. – У тебя нет никакого права... Люциус схватил её за подбородок и резко поднял. – А у тебя нет никакого права оскорблять меня своей ложью, – процедил он. – Скажи мне правду! Несколько мгновений Гермиона смотрела ему в глаза, дымчато-серые от гнева. А потом тихо выдохнула: – Я не притворялась. Мне хотелось всего, что ты со мной делал. Очень. – Тогда в чём дело? – Люциус отпустил её подбородок и подошёл вплотную. – Почему ты избегала меня почти два месяца? – Зачем я тебе? – Гермиона покачала головой. – Ты богат, чистокровен, разведён. Мы настолько разные, что вместе нас и представить нельзя. Ты наигрался бы мной и выбросил. Смотри, как бокал, - она столкнула со стола бокал, и он вдребезги разбился. – Теперь у него сколько угодно можно просить прощения, только целым он не станет. А я так не могу. – Глупая, глупая, глупая девчонка... – задумчиво произнёс Люциус, потирая подбородок. – Я ничем не заслужил твоего недоверия. В его глазах свернули лукавые искорки. Малфой подошёл вплотную, отодвинул тёмные пряди с её шеи, ласково поглаживая. Склонился к уху и прошептал: – Если бы я хотел тобой воспользоваться, то не стоял бы сейчас здесь и не посылал сов с письмами... От его шёпота у Гермионы спина покрылась мурашками. И она снова не нашла, что ответить. Только отступила назад. Сердце бешено колотилось от его слов. И от того, что она так чудесно обманулась в нём. – Ты зря собрала волосы в причёску, – говорил он, подступая ближе и пропуская тёмные локоны между пальцев. – Они чудесно пахнут. Запах Люциуса дурманил, мешал сосредоточиться. Хотелось вдыхать его ещё и ещё. Гермиона внезапно обнаружила, что уже поглаживает грудь Малфоя сквозь рубашку, и нервно облизнулась. Она так увлеклась, что не заметила, как всё это время Люциус теснил её к камину. А когда остался всего лишь шаг, он щедро сыпнул из кармана пороха в очаг, крепко сжал её в объятьях, ступил в угли и скомандовал: – Малфой-мэнор!

***

Когда они вышли из камина Малфой-мэнора и оказались в тёмной гостиной, Люциус перекрыл все камины и параллельно поставил антитрансгрессионный барьер. Гермиона вздрогнула, встретившись с его решительным жадным взглядом. – Я - не демон. От меня не сбежишь. Эта ночь была долгой. Тёмной и прекрасной. Заколдованные свечи в старых узорных канделябрах не гасли до утра, и в их терракотовом мерцании тела казались нереальными, отливающими киноварью. Гермиона не успевала за водоворотом чувственности, в который окунул её Люциус. До спальни они не дошли. Он просто заключил её в объятья и прошептал: – Итак, моё предложение всё ещё в силе. На чём мы остановились на Шри-Ланке? Гермиона молча взяла в ладони его лицо и поцеловала. Его губы, что снились по утрам почти два месяца, тонкие, изящные и сексуальные, теперь стали реальностью. Отвечая, он словно пил её, как изнывающий от многолетней жажды странник. Люциус целовал её, проникнув языком в рот, лаская до изнеможения и надавливая на затылок, перехватывая инициативу. Гермиона не чувствовала, только слышала, как вжикнула молния на платье. И тёплая ладонь Малфоя легла на спину, спуская шёлковую ткань на толстый ковёр. – Знаешь, я люблю зелёный только за то, что каждый раз, когда ты моя, ты в зелёном. – Прости, что не доверяла тебе... – покаянно прошептала она. – Я так боялась снова ошибиться... – Ш-ш-ш... Он опустил Гермиону на широкий диван и приник губами к её груди. Посасывая тёмно-розовые вишенки сосков, Люциус забрался ей в трусики и с удовлетворением отметил, насколько она там влажная. Её пальцы зарылись в его густые белые волосы, ероша и путая их. – О-ох... Люциус! Лю... А-а!.. Он трахал девушку пальцами и с вожделением смотрел, как она, запрокинув голову, сдавленно стонет. Закусывает губу и напряжённо выгибается, закатив глаза. Вздрагивает. А потом кричит... Кричит. Мелко дрожит, оседая на диван, прерывисто дышит. – Люциус. Люциус. Люциус. Этот искренний нежный призыв оборвал все ниточки контроля, и Люциус сбросил наконец одежду. Сквозь туман эйфории Гермиона смотрела, как он возвышается над ней: высокий и обнажённый, с гордо торчащим членом. Люциус лёг рядом и обнял её, поворачивая на бок. – Я знаю, ты любишь изучать всё новое, – начал он. – Я тебе в этом помогу. И начнём мы с Индии… Согни-ка колени. Гермиона подчинилась, обхватывая его руками за шею. – А теперь обними меня. Ногами. Она исполнила его пожелание и тут же почувствовала, как он трётся членом о её лоно: горячий и твёрдый. Люциус толкнулся вперёд, и Гермиона со вскриком приняла его. – В «Камасутре» эта поза, – глубоко дыша, продолжал Малфой, начиная двигаться, – называется «Сладкий шёпот». – О боже, Люциус… – простонала девушка. – Ты не бог, ты – дьявол!.. Его член при таком проникновении задевал что-то внутри, и от каждого толчка просто срывало крышу, как на каких-то невероятных качелях. – Почему… о… почему она… так называ-а-ается?.. – Потому что в этой позе, – Люциус задвигался глубже, – ты можешь ласкать мою шею… или яички… Он длинно провёл по ложбинке на её спине, и Гермиона со стоном выгнулась, подаваясь ему навстречу и позволяя взять её ещё глубже. – А ещё потому, – движения его становились хаотичными, дыхание рваным, – что я в такой позе… могу шептать тебе на ушко всякие непристойности. Например, как горячо у тебя внутри... как хорошо... Это подстегнуло её возбуждение ещё сильнее, и она последовала совету Люциуса, опустив руку к его яичкам: хотелось, чтобы ему стало так же хорошо, как и ей. Малфой низко застонал от неожиданной и смелой ласки. – Ах ты, маленькая соблазнительница! – жарко прошептал он ей на ухо. – Недавно ли ты ещё была невинной, как ангел? Теперь пеняй на себя! Он крепко сжал её бёдра, нанизывая на себя. Движения стали частыми и глубокими. Гермиона приникла к нему плотнее, сжав ноги на его пояснице, но ласкать продолжала. То восхитительное ощущение, когда двигался внутри, обладал ею, заставляло дрожать от непривычного удовольствия, сжигающего душу. – Люциус... Люциус! О... Гермионе показалось, на какое-то мгновение она потеряла сознание и видит вокруг кромешную тьму, в которой ослепительно вспыхивают звёзды. А потом она распахнула глаза и поняла, что находится в самом лучшем месте на земле: в объятьях Люциуса. И он всё ещё продолжал двигаться внутри неё. – Да… да… – его хриплый вскрик разорвал сумрак гостиной. Гермиона ощутила, как он напряжённо вбился в последний раз и кончил. Она крепче обняла его, поглаживая широкую спину. Люциус, не говоря ни слова, сгрёб её в объятья и спрятал у себя на груди. – Как тебе мой урок? – Чудесно, – она хихикнула. – Ты талантливый учитель! – Я рад, – он потаённо улыбнулся, не открывая глаз. – Потому что в «Камасутре» ещё столько поз…

***

Проснувшись, Гермиона долго вспоминала, где она и с кем. А вспомнив, не могла поверить. «Такого ведь не бывает наяву. Только во сне. Или в сказках». Свет осеннего утреннего солнца пробивался сквозь золотистые шторы и щекотал голое плечо. Люциус ещё спал, хозяйски забросив на неё тяжёлую руку. При одном воспоминании о прошедшей ночи, её бросило в пот. Гермиона сглотнула и принялась аккуратно выкарабкиваться из-под Малфоя. Выбравшись, она отодвинула белые пряди с его лица и поцеловала в губы. Люциус что-то сонно пробормотал, но не проснулся. Гермиона улыбнулась и отправилась на поиски ванной. Уже приняв душ, она повернулась, чтобы выключить воду. – А ты ранняя пташка, Гермиона. Надо было разбудить меня. Гермиона вздрогнула от неожиданности. Рядом стоял улыбающийся Люциус. Увидев его обнажённым снова, она обомлела. Будто не было в мире ничего красивее голого Люциуса Малфоя, по крепкому телу которого стекали прозрачные капли: от широкой груди к твёрдому животу и... ниже. – Там, на Шри-Ланке, – негромко начал он, подходя ближе, – я предложил тебе составить компанию в душе. Но ты промолчала. – О, если бы ты умел читать мысли! – рассмеялась Гермиона. – Значит, это было «да»? – он привлёк её к себе, поглаживая по спине. Она кивнула и, набравшись смелости, прошептала: – Прости... Я тебя так мало знаю, но... – Да? – Мне было так плохо без тебя. Кажется, я тебя люблю... Люциус так крепко сжал её в объятьях, что Гермиона какое-то время слышала, как гулко бьётся его сердце. – Но не так сильно, как я тебя...