Fine days I went by

Стив снова болен. Болен, несмотря на то, что за окном распаляется солнечными днями июль. Даже в середине лета, в иссушающей Бруклин жаре, Стив умудрился слечь с колючим, дерущим лёгкие кашлем и зудящей в костях ломотой. Озноб забирается под кожу мурашками, заставляя мелко дрожать под двумя одеялами. В такие моменты Стив ещё сильнее прежнего ненавидит своё тело за его неустойчивость к болезням. Правда, сейчас и на злобу сил нет — жуткая слабость разлилась свинцом в конечностях, и дышать трудно — грудь словно сдавило стальным обручем. Баки возвращается с работы на час раньше, и первое, что он видит, зайдя в комнату Стива — ворох одеял на постели. Потому-то, собственно, и вернулся раньше — с утра заметил, что Стив как-то зябко ёжится. Из-под одеял раздаётся надсадный кашель, царапающий горло хрипом, и Баки качает головой. Он скидывает свой пиджак, повесив его на изголовье кровати, расслабляет туго затянутый галстук и направляется на кухню. Роджерс, всё так же дрожа под одеялами, слышит сначала его тихие шаги, скрип старых половых досок, а затем — звон посуды и плеск воды. Стиву в голову приходит мысль о том, что Баки ничуть не походит на заботливую сиделку для кого-либо, но, как ни странно, именно эту роль он и исполняет в течение всей их совместной жизни. Сколько бы Стив ни болел — Баки неизменно был рядом: хмурился, ворчал, упрекал за «ту чёртову прогулку под дождём» или за то, что «опять куртку не застегнул, и вот результат», но от постели Роджерса практически не отходил. И ворчал, впрочем, только на себя — мол, не уследил. Они — взрослые люди, уже давно выброшенные в самостоятельную жизнь, но Баки винит себя каждый раз, когда Стив подхватывает очередную болезнь. Стиву, мягко говоря, досадно за всё это, за то, что он так обременяет собой Баки, что он, вроде как, не в состоянии позаботиться о себе. Ладно, если честно — не досадно, а до слёз бессилия обидно, так, что сердце заходится от ноющей, тупой боли. С этими мыслями он всё же проваливается в тяжёлую полудрёму, когда с трудом отличаешь реальность от лихорадочного сна. Грохот посуды с кухни превращается не то в глухое рычание, не то в залпы десятков орудий. Снится что-то пугающее, тревожное; переплетение смутных образов и резких звуков настолько неразборчивое, неопределённое, что Стив и половины всего этого описать не смог бы, проснувшись. Сон затягивается глубже, но образы отчётливее не становятся — они становятся лишь более запутанными, непонятными, бессмысленными. Неожиданно водоворот видений исчезает, и Стив чувствует, как кто-то запускает пальцы в его уже влажные от пота волосы и треплет настойчиво за плечо. — Стив, — Баки ласково убирает пряди волос с взмокшего лба. — Вставай. Роджерс открывает глаза, — не без усилия над собой, конечно, — и всё плывёт. Кажется, что сон продолжается, но в следующие несколько секунд он различает среди расплывающихся, неясных очертаний обеспокоенное лицо Баки, сидящего на краю постели, и ощущает прохладу кончиков его пальцев на своей коже. Джеймс гладит успокаивающе, отгоняя прочь последние отголоски сна, и тревога действительно, пусть и нехотя, отступает. — Вот говорил же, — ворчит Баки, сердито поджав губы. — Не надо было гулять допоздна. Надо было идти домой сразу и отогреваться. Стив фыркает недовольно. Он прекрасно, во всех деталях, помнит то, о чём теперь говорит Баки. Нельзя не помнить. Такие вещи не забываются ни со временем, ни с желанием. И если снова закрыть глаза, то из темноты выплывают чёткие картины, точно кадры какого-то фильма, просмотренного Стивом уже тысячи раз. Вечер, грозовые тучи над городом, — и все вокруг куда-то спешат, — проливной дождь, узкий переулок и горячие губы Баки на шее Стива, и тот момент, когда мир будто бы взрывается всеми цветами и оттенками, и каждое прикосновение отдаётся в теле электрическим разрядом вдоль позвоночника. —Баки, — тихо, на выдохе, так, что Джеймса ведёт от этого голоса и от самого факта, что вот он, Стив, его Стив, в его руках. И наплевать, что дождь льёт всё сильнее, что ветер яростно бьёт в спину, абсолютно наплевать, и Баки плотнее прижимает к себе Стива, не в состоянии отпустить. Разумеется, если бы Стив знал, что это всё закончится его болезнью, то всё равно ни за что не отпустил бы тогда Баки — точно так же прижимался бы к нему, обхватив руками за шею, целуя жадно, голодно, до боли в покрасневших губах, и нежно обводя пальцами острые скулы, резкую линию челюсти. — Пей, — Баки протягивает Стиву кружку, и Стив, приподнявшись на локтях с постели, вдыхает густой, насыщенный аромат трав, который за столько лет, казалось бы, должен был надоесть. Просто потому, что Джеймс каждый раз, когда Стив болен, заваривает чай, используя один и тот же набор трав и относясь к этому как к какому-то священному ритуалу. Но нет, не надоел, ничуть, ведь Стив видел, как тщательно Баки выбирает травы в строго определённой пропорции и добавляет их в одному ему известном порядке. Роджерс слабо кивает и делает большой глоток из кружки. Баки смотрит ободряюще, и они весело болтают о всякой ерунде, пока Стив не допивает чай. — А вот теперь ложись спать, — Баки берёт уже пустую кружку из рук Стива и, поставив её на прикроватную тумбу, помогает тому устроиться поудобнее на подушках. — Я посижу пока с тобой. Ты не против? По благодарному взгляду Стива становится ясно, что нет, он не против, конечно же, не против. И Баки остаётся с ним, достав с полки первую попавшуюся книгу и принявшись за чтение, чтобы самому не заснуть. И когда Стив просыпается вечером, в целом чувствуя себя куда лучше, чем днём, он обнаруживает, что дышится теперь достаточно легко и свободно, и что Баки спит рядом, обхватив рукой его талию. На тумбе — пустая кружка и раскрытая книга. Баки сладко сопит на плече Стива и греет не хуже одеял. Тогда же Роджерс умиротворённо отмечает, что за эти несколько часов кошмаров ему не снилось.