Fine days I went by

Дыхание Стива, лежащего под боком у Джеймса, вдруг становится шумным и неровным — короткие, прерывистые вдохи и сдавленные выдохи сопровождаются глухим хрипом. В ночной тишине это звучит особенно жутко, и Баки прекрасно знает, что всё это значит. Он тут же рывком встаёт, обходит двуспальную кровать, в темноте ударившись о её спинку и совершенно не обратив на это никакого внимания, и усаживается рядом со Стивом. Тот приподнимается на локтях, изо всех сил стараясь сдержать надсадный кашель, чтобы не перепугать Баки, но куда там — в груди колет, жжёт, саднит, и горло перехватывает, мгновенно, намертво. Больно до того, что Стива сгибает пополам, и он всё-таки заходится громким, удушающим кашлем, и на глаза наворачиваются слёзы. Баки кладёт руку на плечо Стива, помогая ему сесть ровно, и подкладывает ему под спину подушку. Сквозь плотные шторы не пробивается свет уличных фонарей, и Баки почти не видит лица Стива, но представляет, насколько оно бледно. Приступы астмы случаются зачастую именно ночью, и потому Баки спит так чутко, что сквозь сон слышит каждый шорох. Сколько бы это ни происходило, сколько бы Стив об этом ни предупреждал, но привыкнуть к этому сложно, и Баки подавляет в себе страх. Баки берёт Стива за руку, крепко её сжимая, и осторожно гладит большим пальцем узкое запястье, там, где сквозь тонкую кожу ярко проступает сплетение вен. Роджерс судорожно хватает ртом воздух, и это так тяжело, и его всего колотит. Баки самого едва ли не начинает колотить, когда Стив беспомощно заходится в новом приступе кашля. Вот только Джеймс отчётливо осознаёт, что не имеет права на то, чтобы позволить себе панику и хоть секундное промедление. — Стив, — мягко произносит он тихим, низким голосом. — Посмотри на меня. Стив, конечно, не смотрит. Он жмурится, опустив голову. В лёгких — горячий, сухой песок, сердце опасно частит, и стучащий в висках пульс отдаётся гулким эхом в теле. — Стив, пожалуйста, посмотри, — всё таким же ровным тоном повторяет Баки, но уже более настойчиво. Если бы у него была сейчас возможность думать о чём-то другом, то он удивился бы тому, как ему удаётся оставаться внешне спокойным. Он слабо встряхивает Стива за плечо, и Роджерс всё-таки поднимает на него покрасневшие глаза. Баки подаётся чуть вперёд, по-прежнему держа его за руку. Стив пытается сосредоточиться на голосе Баки, вычленяя слова из оглушающей и попросту страшной симфонии своего дыхания и сердцебиения. Кровь шумит в ушах, и Стиву нужно прикладывать немало усилий к тому, чтобы услышать. — Ты должен дышать. Дыши. Давай, вместе со мной, ты нужен мне, Стив, ради меня, — сам Баки дышит медленно, глубоко, хотя от волнения бросает то в жар, то в холод. Вместе с Баки. Ради Баки. Вокруг грудной клетки точно стальной обруч неумолимо сжимается, но Стиву удаётся думать не об этой боли, а о Баки. О единственном человеке, который всегда был и будет рядом. Стив не может его подвести, и вот он уже в состоянии уловить ритм собственного дыхания. — Вот так, — шепчет Джеймс, сразу же с облегчением замечая эту перемену. Он с нежностью гладит Стива по щекам, аккуратно стирая с них слёзы. И в этом жесте столько ласки, столько сострадания, — именно сострадания, а не жалости, от которой у Стива обычно сводит скулы, — что это красноречивее любых фраз обещает правдивое и бесповоротное «Я с тобой». Стив начинает мысленно отсчёт от десяти до одного. Десять. Девять. Восемь. Семь. Ему трудно, в груди мучительно горит каждый вздох, но он продолжает поддерживать один темп дыхания, не позволяя себе соскочить на рваный хрип. Шесть. Пять. Четыре. Стив чувствует себя так, будто он придавлен чем-то неимоверно тяжёлым, но в какой-то момент груз чудесным образом исчезает. Он вдыхает свободнее, увереннее, и нестерпимое жжение превращается в тепло и сходит на нет. Три. Два. Дыхание постепенно приходит в норму, усталость свинцом разливается в теле Стива — он измотан и чертовски благодарен за то, что всё это закончилось. Один. Роджерс утыкается лицом в грудь Баки, и Джеймс прижимает его к себе. Широкие ладони скользят по спине, по выступающим позвонкам. Баки целует Стива в макушку, прогоняя прочь любые мысли о том, что когда-либо может его потерять.