Первый секс

      Джон стоял в сторонке и молился всем видимым и невидимым богам. Всем тем, о которых он когда-либо слышал. Он не был верующим и все такое, но когда живешь с Холмсом, у которого еще и есть старший брат правитель-всея-мира, начинаешь к жизни относиться вообще по-другому.       Оно как-то само выходит. Ты живешь-живешь, а потом все летит коту под хвост: встречаешь кучерявый ураган и, не поспевая за ним, все равно стремишься быть ближе. Да и пусть тебя захлестывает аура его «гения», пусть ты захлебываешься в непонятных терминах, пусть тебя дико раздражают выкладки по поводу твоего характера — ты тащишься следом.       Шерлок умеет быть говнюком. Шерлок умеет быть паинькой (Джон и сам бы не поверил, но и такое бывало).       Да, с этим Шерлоком случалось всякое.       Шерлок просто страдает от скуки (выражая своим видом всю скорбь мира). Шерлок болеет и страдает от скуки (выражая своим видом всю недоразвитость мира). Шерлок травит его разными несъедобностями, страдая от скуки (выражая своим видом весь мудизм мира). Шерлок издевается над ним, страдая от скуки (выражая своим видом всю невинность мира). Шерлок экспериментирует в спальне/кухне/гостиной/туалете, страдая от скуки (выражая своим видом всю концентрацию мира), а после Джон стирает эту концентрацию со всех плоских поверхностей.       Шерлок может и так, и эдак.       Шерлок может по-всякому.       Но то, что Шерлок может вот так… это не укладывалось в голове ни под какими предлогами. Этому нет объяснения.       Совершенно точно, Джон был уверен, что его уже нечем удивить. Но сначала были все эти добродушные «муси-пуси», потом забота (а в Шерлоковом понимании забота — это сродни умереть-не-встать-разве-ж-я-на-это-способен), выливающаяся в новые конфликты, и напрямую высказанные идеи того, что он где-то и как-то был отдаленно не прав, но ты ж ведь понимаешь меня, Джон, это всего лишь издержки профессии и бла-бла-бла.       Но сегодня что-то окончательно свергло гения дедукции в пучину розово-сопливой нечисти.       Ватсон уж подумал, что он помешался окончательно, но нет, Шерлок, который Холмс, который руководствовался лишь логикой во всем и всегда, пришел и обхаял его спутницу самым наглейшим образом, при этом выглядя неимоверно мило и невинно, а теперь вежливо и любезно расплачивался по счету за несостоявшийся романтический ужин — действительно существовал не в параллельной реальности, а тут, в большом Лондоне. В маленьком и уютном ресторанчике с плюшевыми креслицами и аппетитными официантками.       Ватсон терпеливо стоял в сторонке и молился всем названным и неназванным богам.       Просто потому что.       Его взгляд был четко сфокусирован на макушке детектива, то и дело подрагивающих курчавых локонах, и Джон горел изнутри.       Хотелось двинуть по зубам, устроить такую взбучку, какой никогда не было, может быть, разбить нос (даже если он любит, черт бы с ним, горбинка никогда не считалась уродством в его-то понимании), но он терпел. Ведь такого Шерлока на его веку еще не бывало. Стоило бы понаблюдать? О, ну конечно.       Откуда-то из глубины показался тощенький зверек, нарекаемый любопытством, и Ватсон, сжав руку в кулак и спрятав его в карман куртки, подошел к освободившемуся Шерлоку, загадочно улыбаясь. Он еще не забыл свой позор, но решил идти напролом. «Твои правила, приятель», — негласно согласился он.       — Ну что, ты расплатился за мой несъеденный ужин, а теперь мы можем идти домой? — тоном мамочки поинтересовался он, заглядывая в серые глаза шизанутого друга.       — Да, мы можем идти домой, — согласился Шерлок, ни одним мускулом не выражая своего настроения.       А настроение, надо сказать, было у него препаршивым. Приперся сюда, вырвал Джона из объятий кокетки, страдающей метеоризмом и неприятным запахом изо рта, и, надо сказать, не прогадал, но то, как друг смотрел на него, навевало ужас.       — Тогда идем, — Джон скользнул ладонью от его локтя до запястья, коснулся пальцев и двинулся к выходу.       «Выкуси», — подумал он, заметив ошалевший взгляд детектива, не нашедшего объяснение этой мимолетной ласке. Да и плевать, что он заблокирован в толстом слое шерсти пальто, порой, пахнущим мокрой псиной, Джон ступил на тропу войны. Главное, чтобы это не завело их на кухню — туда, откуда все началось.