Warriors

      — Вы сказали, что воспоминания о том дне перестали к вам возвращаться, — произнес доктор, сидевший напротив меня в комнате, где я проводила все свое время, там же и проходили наши встречи.       Во время его посещений и неприятных растянутых бесед я старалась концентрировать свое внимание на чем угодно, но только не на сухом, вытянутом, морщинистом лице доктора. Иногда он приносил плитку шоколада, и это меня задабривало, но случалось крайне редко. Сегодня приманкой для моего внимания стала монетка, которую я вертела в руках, подбрасывала и с шумом опускала на стол, стоявший между нами.       — Да, — наконец-то ответила я, увлеченно наблюдая за тем, как подброшенная в воздух монета упала на стол, но без звона, так как я прихлопнула ее рукой. — Так точно, доктор.       Он закивал, нацеленный на полноценную двухстороннюю беседу, в отличие от меня.       — Это неплохой, неплохой показатель. Но вы все еще не покидаете свою комнату, даже чтобы поесть. Не хотите общаться. Не проявляете интереса к старым хобби. Не заводите новых. Вы не хотите вернуться к себе прежней?       — От прежней меня почти ничего не осталось, док.       Накрыв монетку ладонью, я потянула ее к себе, издавая неприятный лязг. Доктора ничто, из того что я делала, не выводило из себя. У меня на левой руке все еще были бинты, особенно на запястье, куда вкалывали все препараты и где швов было больше, но другой доктор, которого мы называли Циммерман, сказал, что их позже уберут, и не останется ни следов, ни шрамов. На ногах уже не было зажимов и бинтов, и ходила я ровно, хотя походка сильно изменилась.       Монетка снова полетела вверх, достигла предела и спикировала, но на стол не упала, а рывком притянулась к моей ладони, находившейся параллельно ее полету. Иными словами, я примагнитила ее и могла проделывать этот трюк с другими металлами, приближать их к себе или держать на расстоянии, благодаря протезу, который заменил мне правую руку. Если надавить на предплечье, то можно почувствовать, как палец упирается во что-то твердое, металлическое, но по ощущениям эта рука ничем не уступала здоровой. Я могла чувствовать то, к чему прикасалась, было это мягким или твердым, влажным или сухим. Доктор Циммерман сказал, что это не человеческая кожа, а специальный эластичный материал, который они использовали, чтобы обтянуть протез.       — Вам нужно начинать чаще выходить из своей комнаты. Общаться с новыми людьми. Бёрт очень обеспокоен тем, что вы замыкаетесь в себе.       — Вряд ли он беспокоится обо мне, — ответила я, раскрывая ладонь и заставляя монетку отталкиваться от моей руки.       Между ладонью и ее гладкой поверхностью чувствовалось напряжение, будто мы с ней были двумя полюсами.       — Думаю это связано с вашим страхом выходить наружу.       — Вы имеете в виду на улицу? Да, я боюсь выходить на улицу. Док, мы разговариваем о вещах совершенно очевидных, так не добиться прогресса.       — Теперь вам незачем бояться улицы и того, что на них происходит. Теперь вы можете ответить ударом на удар.       — Ударом на удар? — переспросила я, все еще играя с монетой. — Кому? Неискоренимому злу? Тот теракт… — монета упала со звоном на стол, и я больше не стала ее трогать. — Боль, крики, скорбь — это постоянно у меня перед глазами. Поэтому я не хочу выходить на улицу, чтобы увидеть это не только в своем воображении.       — И в здании вы чувствуете себя в безопасности?       — Нет, — я покачала головой. — Нет места, где я бы чувствовала себя в безопасности. Страх — моя главная проблема, но Бёрт сказал, что я должна пользоваться им как оружием. Он предложил мне сделку: выйти из комнаты и… не помню, что было взамен, я перестала слушать. Меня здесь держат только потому, что дело уже сделано, а я не плачу чем-то взамен.       — Вы не обязаны кому-то чем-то платить.       — Но мне нравится это, — я подняла руку и придвинула монетку к доктору, не прикасаясь к ней. — Теперь у меня снова есть рука, я снова могу ходить, и ни одна иголка не может проткнуть мою кожу.       — Да, я слышал об этом, — кивнул он, что-то делая в своем планшете. — У вас была аномалия в генах, которая среагировала на один из препаратов, использованных во время операции.       — Доктор Циммерман сказал, что эта аномалия переросла в спонтанную регенерацию.       — То есть, ничто не способно причинить вам вреда, — еще раз кивнул доктор.       Я покачала головой.       — Есть куча уязвимых мест, и что-то разобьет мне сердце в любом случае. Регенерация не может отрастить новые конечности, но теперь никто не лишит меня их.       Я врала доктору о том, что воспоминания перестали возвращаться и мучить меня. Такое невозможно забыть, стряхнуть с себя, отказаться от этого. Они всегда со мной. Они похожи на кошмар в алых тонах, и, как это бывает в большинстве кошмаров, в конце меня ждало чудовище.