Часть 1
23 мая 2015 г., 08:01
…Чудом, просто чудом спасся! Тяжелая дверь Омута захлопнулась за спиной, едва не щелкнув по носу буквально наступавшего на пятки бритвенника. Отбиваться было нечем - в схватке с бандой полоумного Горбуна растаяли последние патроны, а верный скальпель вновь отчаянно нуждался в заточке, хотя от постоянных правок его лезвие и истончилось у пяты, словно у банальнейшего кухонного ножа. Так что чудом, просто чудом…
Правда, по взгляде в окно прихожей природа чуда оказалась до отвращения прозаична: темп передвижения бандита очень своевременно замедлила стайка крыс, увязавшихся из карантинного района. Осознав, что карманы и щиколотки столичного доктора оказались вне пределов досягаемости, преследователи дружно сплюнули и деловито разошлись в разные стороны.
Бакалавр Данковский облегченно шмыгнул простуженным носом и стек по косяку, жадно втягивая ртом затхлый воздух такого сухого и безопасного Омута. Рядом тяжело шмякнулся битком набитый саквояж.
Отдышавшись, он с трудом оторвал себя от придверного коврика и повлекся в гостиную хозяйки в надежде снискать там фирменного Евиного участия и заботы, а прежде всего – вкусного домашнего ужина. Город судорожно подчищал концы перед приездом Инквизитора, и в суматохе дня времени на еду катастрофически не хватало.
Пусто было в гостиной. Пусто, тихо и ни следа присутствия кого бы то ни было. Как и во всем особняке, впрочем. Судя по тому, каким эхом отдавались по всем закоулкам невеликого строения надсадный скрип рассохшихся половиц и голодное бурчание докторова желудка. Затхло, пыльно и никаких признаков ужина.
Даниил скривился досадливо, будто разжевал хороший кус свежего лимона. С какой стати Ева, неизменно пребывавшая в праздности и неглиже в своей захламленной келейке, сегодня решила устроить себе променад? И куда могла отправиться, когда зараза ходит едва ли не под самыми окнами?
Некоторую ясность внесла инспекция содержимого туалетного столика – в нем обнаружилась недостача пары бутылок твирина, добытого когда-то Даниилом по просьбе хозяйки. Зато наличествовала торопливо нацарапанная записка в обычном стиле Евы: «играем в бридж салон у Юлии сегодня не жди целую!» Мда, с учетом месторасположения «салона» и обстановки в городе, обратно Еву вполне можно было ждать и по частям…
Широкая измятая постель так и манила упасть на нее вниз лицом прямо в отсыревшей одежде и облепленных грязью ботинках и спать, спать, спать… Но желудок вновь неприятно сжался, недвусмысленно намекая, что проснуться ведь можно и немножко мертвым. С тяжким вздохом Данковский развернулся и пропутешествовал обратно к саквояжу – должно же там найтись хоть что-то съестное. Запустил по локоть руки в атласное нутро разбухшего монстра и извлек на свет три сырых куриных яйца, пару поломанных сухарей, увесистую консервную банку без этикетки и полбутылки молока.
Разверстая пасть кофра, казалось, злорадно хохотала над изголодавшимся доктором, щерясь притертыми пробками десятка аптечных пузырьков и несметным количеством перевязочных пакетов. Оглядев скудный набор продуктов, бакалавр испустил вздох еще более тяжкий и, подхватив сухари и жестянку с невыясненным содержимым, отправился на поиски консервного ножа.
Вооружась найденной на том же туалетном столике ложкой, Данковский с предвкушением вогнал острие ножа в приржавевшую крышку. Руки нетерпеливо дрожали, нож методично вспахивал податливую жесть, разрез ширился и таинственное содержимое интимно похлюпывало, источая сладковато-пряный запах, которого, впрочем, простуженный бакалавр не чуял вовсе. Последним усилием Даниил отогнул вырезанный лоскут, и, узрев, наконец, то, что таилось внутри банки, остолбенел от наплыва эмоций.
В уворованных в незапамятные времена со складов банках могло оказаться что угодно. Яблочное повидло, консервированные вишни, мясная тушенка, маринованные корнишоны, сардины в собственном соку, баклажанная икра… Но вот именно этот сосуд явил миру рагу из сладкого перца в томатном соусе. Да, именно то, что бабушка Даниила именовала странноватым словом «лечо».
Данковский сглотнул горькую слюну. В хит-параде ненавидимых им яств лечо определенно занимало первую строчку, с заметным отрывом опережая даже холодную манную кашу с комочками и дежурное блюдо студенческого общежития - переваренные раскисшие макароны с поджаркой из лука и морковки.
В теплом свете керосиновой лампы ржаво-бурая поверхность маслянисто поблескивала, студенисто подрагивала, взбухала местами кусочками водянистых овощей, со дна банки всплыли и радостно лопнули несколько мутных пузырьков. Даниил медленно погрузил в содержимое палец и задумчиво облизал.
Скулы свело - на вкус еще гаже, чем на вид. Будто эту бурду уже однажды пропустили через чей-то желудочно-кишечный тракт… Само название – лечо – такое же похабное, тягучее и приторное, как и продукт. Бабушка, женщина не по возрасту бодрая, у себя в деревне держала огородик и этот деликатес изготавливала по осени в прямо-таки промышленных количествах. Естественно, по зимнему времени все заготовленное любовно впихивалось в обожаемого внука Данечку. Тот кривился, плевался, но характер у гранд-дамы был такой, что вскоре мальчик научился с обреченной покорностью судьбе заглатывать поданное не глядя и по возможности не нюхая.
Прогрессирующий насморк в настоящей ситуации из досадного раздражителя вдруг обратился благом. Пересилив себя, бакалавр склонился над развороченным жестяным нутром, подхватил твердокаменный сухарь, зацепил ложкой волокнистую массу и… могучий чих перевернул и сотряс все естество ученого, выбив из глаз слезу, а из банки – фонтан остро пахнущих соусных брызг, кирпичными веснушками осевших на руках, лице и некогда щегольском плаще из новомодного ледерина, притворяющегося питоном.
В истерзанной памяти бакалавра разом всплыли все испытанные за эту неделю унижения и разочарования, лютая обида поднялась со дна души и взорвалась в мозгу вспышкой горячего бешенства. Не помня себя, он сгреб со стола злосчастную жестянку, яростно втоптал в нее пальцами испохабленный сухарь и не глядя швырнул в направлении окна. В вихре льдисто шуршащих осколков банка канула в промозглую тьму палисада. Обиженный рев за окном, последовательно сменившийся благодарственным бормотанием и задорным чавканьем, засвидетельствовал, что в поклонниках у Евы не одни только приезжие архитекторы водились.
Затопившая сознание багряная волна постепенно сходила на нет. Ученый с раскаянием покосился в сторону разбитого окна и стыдливо утерся Евиным полотенчиком с криво вышитой кошечкой. Уныло обозрел остатки съестных припасов. Внутри яичной скорлупы что-то жидко шуршало и плескалось о стенки, наводя на мысли об истекшем сроке годности. А весь багаж приобретенных знаний категорически предостерегал бакалавра от пития сырого молока, приобретенного возле скотобойни в зачумленном городе. Из закоулков памяти выплыло воспоминание о недорогом, но чистеньком кафе на задворках Университета… занавесочки голубенькие, букетики «вечных» коленкоровых незабудок и сухих бессмертников в крохотных вазочках… и строка в меню - «ОмлетѢ» - набранная витиеватым шрифтом с изящной виньеткой.
Удивительное дело, но отличник курса фармакопеи Университета, знающий на память составы ста пятидесяти шести аптекарских снадобий (вообще-то сто восемьдесят два, но изготовление дамских притираний бакалавр почитал занятием презренным) рецепт незатейливого холостяцкого блюда помнил нетвердо. На первый взгляд ингредиенты казались подходящими. Второй был с тоскою брошен на потолок, ибо необходимая по канону спиртовка обреталась в апартаментах на втором этаже.
Пришлось совершить марш-бросок по бесконечной винтовой лестнице, пережив по пути несколько приступов сладострастной истомы, сиречь кратковременной потери сознания, сопровождающей обыкновенно повышение температуры с развитием influenza. А также обшарить несколько шкафов в поисках подходящей посудины.
Искомая металлическая плошечка обнаружилась в прикроватной тумбочке Евы. Водрузив ее возле спиртовки, Данковский решительно опрокинул внутрь бутылку с остатками молока и недрогнувшей рукой расколол черенком ложки скорлупу яйца.
И сразу стало ясно, что утомительной беготней по лестнице можно было смело пренебречь. Потому что содержимое скорлупы неостановимо и безвозвратно стекло меж пальцев, разукрасив молочную белизну авангардными желтовато-зелеными разводами. А по комнате поплыл могучий запах чистейшего сероводорода, ощутимый даже притупленным обонянием простуженного Даниила.
Сил на ярость уже не осталось. Как, собственно, и выбора. Ухватив непослушными пальцами последний сухарь, ученый разгрыз его и начал жевать, запивая тепловатой водой из бутылки. Голод отступал, сознание прояснилось, и сделалось совершенно очевидно – нужно искать помощь. Нет, можно было попробовать протянуть до возвращения Евы, но бог весть, когда оно будет, это возвращение. И если прямо здесь песчанка его не настигнет, то за ночь измотает голод, а к утру прикончит лихорадка.
Очевидно, что из столпов местного общества двери ему ночью никто не откроет – правящим семействам сейчас некогда вникать в проблемы бакалавра-на-побегушках. Всем прочим он сам предписал запереться в домах и не впускать визитеров. В такой час помочь ему могли бы лишь в кабаке Стаматина или в доме сердобольной Лары. Но пробираться туда по неспокойным кварталам в таком состоянии и практически без оружия – верное самоубийство.
Впрочем, оставался еще один шанс. Сомнительный, ненадежный, но все-таки шанс.
Убежище Бураха.
Сам начинающий менху столичного доктора вроде не жаловал и на расспросы о подпольной лаборатории отца угрюмо отмалчивался. Однако о том, что логово Потрошителя находится в Заводах, в городе не знали, наверное, только ленивые и Сабуровы. А члены добровольно-принудительной патрульной дружины, видимо, забывали об этом одновременно с получением значка и карабина. Чем еще объяснить тот факт, что патрули с завидным постоянством рапортовали начальству о невозможности поимки опального хирурга в крохотном городишке? Локальной амнезией, не иначе.
- Ducunt volentem fata, nolentem trahunt (1), - подбодрил себя бакалавр, накинул на голову капюшон прорезиненного санитарного балахона и, подцепив полегчавший саквояж, хлопнул дверью Омута.
Снаружи царила непроглядная темень и шорох непрекращающегося нудного дождя. Свет близкого фонаря рассеивал мрак на пару шагов, лаково отблескивал на мокрой булыжной мостовой и глянцевой листве деревьев и безнадежно увязал в промозглом тумане. Однако сейчас погода играла на руку ослабевшему доктору – в такую слякоть здравомыслящий бандит из дому и по нужде не высунется. Продвигаясь закоулками, тщательно избегая освещенных пятачков, Данковский взял направление на степь, рассчитывая добраться до Заводов кратчайшим и безопаснейшим маршрутом – по железнодорожной ветке.
***
… - Ох и ядреный самогон у тебя, Вашек! У тещи побывал? - Заглянул перед караулом. От душевная все же женщина, с понятием! Знает, что мужику в ночь без сугреву никак. Не то что Велька, стерва…. Да ты прикрой флягу-то, прикрой… Шаги слышишь? Никак, дозорный идет… - Не… не похоже… странные шаги какие-то. Ровно пьяный ковыляет. - Чего пьяному на путях делать? Не иначе, из чумного квартала бедолага помирать идет. - А чего не из города, а со Степи? И не так оне ходят, тот бредет-бредет, да и свалится. И стонет так жалестно, сердешный… А тут вишь как – шатается, да не падает, будто не ноги у него, а копыта. - Ну ты сказал – копыта! Выдумки это все. - Да кто его знает, это ж Степь! Оттуда всякое вылезть может. Кожаный мешок там, куколка костяная, а то и чего похуже… Вон Скиба рассказывал…. - Нашел кому верить! Скиба твой - дурак проспиртованный. Как напьется, несет невесть чего, будто земля наша – это бык, а мы вроде как на шкуре у него блохи… - Да слушай: шел он тогда из кабака, а время было вот такое, как сейчас. Шел-шел, да и занесло его в Степь за кладбищем. Глядь – а впереди девка бредет. Со спины вроде молодая, простоволосая, волосья длинные, распущенные. И пошатывается этак, поскуливает да на сторону припадает. Ну Скиба и подумал – то ли поколотил ее кто, то ли напилась. И припустил вдогонку. Мол, коли поколотили – так утешить, а напилась – вдруг да поладить удастся…кхм. Догнал, говорит, руку тянет за плечо ухватить, глядь – а то не волосья, а стебли травяные с головы свисают. И плечо под рукой не человечье, а словно из корней древесных свито. А уж когда обернулась, увидел Скиба, что из лица у нее шипы да прутья торчат! Дальше, говорит, ничего не помню, в беспамятство впал, очнулся утром у бычьего загона. С тех пор и рассудком подвинулся. - Рассудком он подвинулся, когда Михал ему в кабаке табуретом звезданул. А Верочка Вар, царствие ей небесное, сапожком в ухо добавила, чтоб руки не тянул, куда ему заказано. - Мара то была, ясно? Закружила его, в степь завела и сожрать хотела! - А что ж не сожрала тогда? Перегаром побрезговала али запьянеть побоялась? - Хо-хо-хо… - Хе-хе-хе… - Пссс-хааа…. - Ааааа… шабнаааак! - Ээээ…стой, кто б ты ни был, ети твою через колено! Данковский вяло удивился такой реакции. Последнюю пару сотен ярдов он держался на чистом упрямстве и пригоршне зерен дрянной робусты, которые пережевывал от самых складов. Кофе слегка развеивал сонную одурь и придавал мужества двигаться дальше, стараясь не обращать внимания на дрожь в жиденьких коленках и размеренный убаюкивающий гул Степи в ушах. Тяжелеющий с каждым шагом саквояж в левой руке тянул бакалавра к земле. Остроконечный капюшон прорезиненного балахона он надвинул до самых бровей, ссутулился, дабы дождь не заливал глаза, и сосредоточился на том, чтобы просто переставлять ватные ноги, не отрывая взгляда от земли под башмаками. Отчего походка его и впрямь напоминала какой-то неровный, скособоченный козий поскок, а нос был уже совершенно заложен, вынуждая судорожно хватать воздух ртом. В горле словно стая кошек скреблась, сбитое дыхание вырывалось из груди с жутковатым присвистом и подозрительными бронхиальными хрипами. Словом, на себя обычно бодрый и подтянутый доктор был сейчас совершенно не похож. Но чтоб настолько… Во время ежедневного своего гранд-вояжа с одного конца города на другой и обратно бакалавр на рысях пробегал мимо патрульных десятки раз и так примелькался, что те обыкновенно и пропуска уже не спрашивали. Бездумно ковырнув мизинцем в разболтанном, скверно вычищенном дуле вскинутого под нос карабина с намертво заклиненным затвором, он пробормотал машинально: - Я бакалавр Данковский. У меня разрешение от коменданта. Могу ходить где хочу. Пароль сработал, дуло исчезло. - Тьфу ты, вашбродь! Нельзя же так людев пугать, чесслово! Богдан вон чуть штаны не замарал, решил - мара пришла и щас жрать его будет, хе-хе… Даниил потряс головой, отгоняя мельтешащих перед глазами мушек, побренчал колюще-режущим хламом, скопившимся в бездонных карманах плаща. - Нет ли чего на обмен, служивый? – безнадежно поинтересовался он. - Звиняйте, дохтур, съестного нет. Был у нас сала шмат, так мы им заку… перекусили то есть. Вот разве патронов картечных…. Жаканы для самопала бакалавру были нужны, как лысому Ольгимскому расческа. Не утруждаясь продолжать светскую беседу, он вздохнул, обогнул тряпичное пугало, увешанное дохлыми крысами, и потрусил дальше с фатализмом водовозного ослика, постепенно забирая влево - к Заводам. Спотыкаясь и чертыхаясь едва ли не на каждом шагу, бакалавр дважды обрысил под дождем угловатый заводской корпус, прежде чем заприметил скромную калитку, врезанную в основание могучих железных ворот строения. Поскребся с опаской, прислушался. Из-за дверцы не раздалось ни звука, и он осмелился постучать громче. Открывать ему не спешили. Нутром он ощутил растущее напряжение, словно за дверью затаились, стараясь на слух определить, кого там принесло средь ночи. С обреченным стоном Даниил навалился на дверь, занес кулак, собираясь от души врезать по ржавой створке…и от падения его спас только удачно подвернувшийся под руку косяк и два ствола раритетной берданки, упертые в лоб. - Bonum vesperum (2), коллега, - сипло выдавил бакалавр. Оружейный металл приятно холодил пылающее чело. Распахнутый мощным рывком стальной лист стенал и трясся, шокированный подобным обращением К счастью, нервы у Бураха были крепкие и палец на курке не дрожал. Иначе тут бы мытарства столичного ученого и окончились, о чем красноречиво говорило мизантропическое выражение на поросшем рыжей щетиной скуластом лице хирурга. Артемий ошарашенно моргнул белесыми ресницами, отставил в угол взведенное ружье и прошелся взглядом по озаренной светом газового рожка фигуре вверх-вниз, отмечая взглядом профессионала детали облика неожиданного гостя. И бледность аристократическую, переходящую в предсмертную. И гордый абрис выдающегося греческого носа, с кончика которого свисала, дрожа и переливаясь, крупная опалесцирующая капля. И капризный изгиб чуть припухшей верхней губы, тронутый нежным простудным багрянцем. И опушенные длинными девичьими ресницами влажные темные глаза, в которых застыло душераздирающее выражение бродячего пуделя… - Подозрение на Песчанку есть? Сердце не сбоит? Резь в поджелудочной не мучает? Судороги в конечностях? Язвы, струпы имеются? – лаконично осведомился Бурах, снимая берданку с боевого взвода. Данковский, у которого сбоил уже весь организм, честно помотал головой в ответ. Не тратя более времени на расшаркивания, Артемий сгреб вяло отбивающегося доктора в медвежьи объятия и поволок свою жертву внутрь. Внутри бакалавр оказался бесцеремонно вытряхнут из балахона и непрактичного плащика на рыбьем меху, освобожден от неподъемных ботинок и крепким толчком отправлен на топчан возле пышущей жаром закопченной буржуйки. Бурах завис над дрожащим Даниилом, сильная рука запрокинула ему голову, раскрытых губ коснулось прохладное горлышко флакона, и по пищеводу потек жидкий огонь. Горячая ладонь легла на горло, проверяя наличие глотательного рефлекса, и суровый менху одобрительно осклабился. - Совсем ты расклеился, ойнон. Коли хочешь когда-нибудь свою «Танатику» вернуть, так надо бы поберечься. Слезы градом катились из глаз скорчившегося Даниила, в голове взрывались горячие звезды, воспаленную носоглотку немилосердно жгло, внутренности пылали. Артемий меж тем бормотал что-то неразборчиво-успокаивающее, выпутывая доктора из сюртука, суконных брюк и несвежей нательной сорочки. В кальсоны чуть оклемавшийся Даниил вцепился мертвой хваткой и отстоял-таки последний бастион целомудрия. Бурах хмыкнул, выдернул из-под доктора шерстяное одеяло и закутал пациента от шеи до пяток. - Коллега, вы не Потрошитель – вы отравитель! – прохрипел бакалавр, чувствуя, как по окоченевшим членам кипятком расходится взбодренная снадобьем кровь. – Что вы мне дали? - Настойку перцовую, на твириновке. От простуды первейшее средство. Антибиотики, конечно, тебе не помешали бы, да где их взять… - На твириновке… на голодный желудок… - Даниил прикрыл глаза, пережидая приступ головокружения. Стены Артемиева жилища пустились вокруг него хороводом, массивная фигура степняка раздвоилась, потом еще раз, и еще... – Без анализов, без опроса… возможна же аллего... георг… ал-лер-ги-чес-кая реакция, - наконец совладал он с непослушным языком. - Эээ, столица, да ты уже в дрова, - смущенно прогудел Бурах. – Ничего, от моих настоев вреда не бывает. Ты одеяло-то не скидывай, сейчас пропотеешь, лихорадка пройдет, и полегчает. Всю оставшуюся жизнь рафинированный Данковский мучительно краснел при воспоминании о том, что творилось с ним в течение следующего часа. Его попеременно одолевали то неудержимые рыдания, то полубезумный смех, перемежаемые бессвязным лепетом. Мучимый оживающими видениями прошлого, одуревший от твириновки бакалавр вываливал на молчаливого гаруспика все свои горести и обиды едва ли не с младенческого возраста – начиная с неравной схватки с первым велосипедом и заканчивая развалом любовно выпестованной «Танатики», феодальными замашками правящих семейств и злосчастной банкой перца в томате. Что характерно, степняк и не думал смеяться над пьяненьким доктором или пресекать этот мутный поток сознания. Сидел рядом, кивал вдумчиво, сочувственно крякая или солидарно мыча в нужных местах, отворачивался иногда, чтобы пошуровать ложкой в шипящей на буржуйке сковороде, и временами заботливо подтыкал сползающее одеяло. - Ты понимаешь, Артемий, ведь никакой благодарности, никакой! Заперлись в домах, ждут Инквизитора и трясутся за свои шкуры. А кто их, я извиняюсь, зады все это время прикрывал, а? Кто по их поручениям бегал, сведения добывал правдами и неправдами, секретики их грязные хранил как свои собственные? В крови замарался по самые уши… Карающему бичу солгать решился… И что, не заслужил разве я за все это хоть каплю заботы? А они… Одна, считай, от дома отказала, да хитро так, мол, в счет будущих инвестиций окажи, Эн-Даниил, последнюю услугу, сделай милость. Вторая в самый неподходящий момент умелась куда-то, гулять ей приспичило, кошке блудливой, а Эн-Даниил, значит, ложись и помирай… Куклы, куклы крашеные, ватой набитые! А ты, Артемий, ты нет, ты другоооой! Настоящий…***
Истерика постепенно схлынула, озноб утихал, длинный список претензий закончился, и Данковскому действительно изрядно полегчало. Он устало отер ладонью покрытый испариной лоб, отмечая, что руки уже не дрожат, стены не шатаются, в горле не першит, а в членах хоть и наблюдается некоторая слабость, но никаких признаков гриппозной ломоты. - Что это сейчас со мной было, коллега? – сипло выдавил он, опустив очи долу в крайнем смущении. - Слабоват ты на выпивку оказался, доктор, - Бурах добродушно усмехнулся в бороду, поднялся и перебазировал тяжелую сковороду с конфорки на выщербленную столешницу. – Да не тушуйся, с кем не бывает… Подсаживайся, ужин готов. Или - как там у вас в Столице говорят – суаре? Даниил поводил носом, обоняя аппетитный, но какой-то непривычный мясной дух. Откинул влажное одеяло и прошествовал к столу, с опаской заглянув в сковороду. - А что это у вас за жаркое такое… странное? - Ливер это. Сердце, почки, печень… Люблю, знаешь, печенку. Жареную. С детства… Бакалавр судорожно сглотнул, памятуя, какую репутацию снискал хирург в городе, повел по комнате расширенными зрачками и наткнулся на явно разделочный стол, заткнутый в неосвещенный угол и заляпанный подозрительными бурыми пятнами. Бурах, проследив за его паническим взглядом, гулко хлопнул по столешнице широкой ладонью и от души расхохотался. - Ну ты даешь... коллега! Ты что, и правда подумал…? Говядина это. Вчера Уклад быка Суок пожертвовал, ну, и я позаимствовал там кой-чего. Ешь, ойнон, не опасайся. Даниил раскрыл рот, думая было начать оправдываться, но махнул рукой, схватил ложку и решительно погрузил ее в жаркое. В его-то бедственном положении какая, в самом деле, разница, что тебе подают, да хоть «мертвую кашу»… Подцепил кусочек обжаренной печенки, подул, аккуратно попробовал… И принялся уписывать за обе щеки, да так, что за ушами затрещало. Артемий не отставал, время от времени настойчиво предлагая «накапать под дичь рюмочку укрепляющего». Данковский краснел, протестующе мычал с набитым ртом и яростно мотал головой. Наконец, вместительная сковорода показала дно, и наевшийся бакалавр поднял повлажневший благодарственный взгляд на своего визави. Тот хозяйственно подобрал кусочком хлебушка остатки мясного соуса. - Ну, - подытожил хирург, убирая со стола опустевшую посуду и возвращаясь с банкой, в которой колыхалось нечто белесое и студенистое, - подымайся, доктор, снимай портки и ложись лицом вниз. Даниил ушам своим не поверил. Рефлекторно вцепился в пояс кальсон и с ужасом воззрился на громадного степняка. - Э…э… это то, о чем я подумал, Артемий Исидорович? – голос дрогнул и сорвался на жалкий фальцет. Оценив затравленное выражение глаз пациента, Артемий замер, недоуменно обозрел сжавшегося на табурете врача, затем что-то сообразил, и его ладонь звучно врезалась в лоб. - Да что ж вы у себя в Столице дикие-то такие, а? – сокрушенно пробормотал Бурах. - Раз лечиться перорально ты не хочешь, - раздельно пояснил он паникеру, потрясая банкой, - так ложись, растирать тебя буду. Иначе завтра свалишься с рецидивом. И не смущайся, я за свою практику навидался мужиков… и одетых, и голых, и совсем без кожи. Даниил облегченно выдохнул и нерешительно потянул завязки кальсон, стыдливо розовея и застенчиво косясь на Бураха, терпеливо ожидавшего со скрещенными на груди руками, пока капризный подопытный изготовится к процедуре. Хирург досадливо сплюнул, извлек из тумбочки сложенную простынку, перебросил ее бакалавру и развернулся спиной к топчану. …А процедура оказалась совсем не страшной или мучительной, а вовсе даже приятной. Да что там, Данковский никогда доселе не испытывал подобного блаженства! Поначалу напрягался и ежился, ощущая на голой спине прикосновения чужих рук. Но Артемий, будто понимая его тревогу, непотребства не чинил, на укрывающую бедра простынку не посягал и обращался с его телом так нежно и бережно, что вскоре Даниил успокоился, совершенно расслабился и едва ли не мурлыкал от удовольствия. Чуткие руки хирурга осторожно разминали и вытягивали каждую мышцу, основательно массировали члены, втирая пряно пахнущее чудодейственное снадобье – кожа после него слегка немела, а затем начинала гореть.Руки меж тем поглаживали шею, сперва едва касаясь, потом все крепче надавливая, по закаменевшим плечам, снимая мышечный спазм в воротниковой зоне, и согревшийся Даниил таял от наслаждения, чувствуя себя бескостной медузой на горячем песке южного пляжа. Аромат трав мягко кружил голову, будто опять твирина глотнул, и его снова потянуло на болтовню. - Артемий, неужели ты прямо вот здесь и работаешь над панацеей? –чуть приподнялся, с любопытством обозревая жилище менху. Связки сухих трав по стенам, расквартированные на облезлом буфете хирургические инструменты самого заслуженного вида, огромный, прямо-таки музейный дистиллятор в простенке… - И ты вправду веришь в свои диковинные травки и вытяжку из зараженной крови? Какая-то степная магия, антисанитария и мракобесие! - Зри в корень, Даниил, - тяжелая ладонь мягко, но непреклонно надавила на затылок, вынуждая опуститься обратно. - Similia similibus curantur – подобное лечи подобным. Песчанка выходит из земли и силу набирает только в живой крови и тканях. Стало быть, то, что ее породило, поможет и победить. В конце концов, тебя-то эти травки на ноги быстро поставили. - Современные средства справились бы не хуже. А это что, перегонный куб у тебя там на столе? Боже, какой анахронизм… Коллега, вам хотя бы знаком такой термин – ректификационная колонна? - И что ж ты ими не воспользовался, ойнон? Да потому что ты здесь, а они… там же, где и ректификационная колонна. Мой отец травками сотни жизней спас, а ты сегодня едва свою не проиграл. Смирись уж и поверь, наконец, в… степную магию. - На днях сюда прибудет состав с медикаментами и оборудованием. Мы проведем серию проб, изолируем возбудитель и найдем антиген. Я верю не в магию, а в торжество науки! - В этом ты весь, Даниил. Ты ослеплен своей мечтой и верой в светлое будущее. Рвешься в небо и не замечаешь того, что под ногами. Смотришь и не видишь, анализируешь и не понимаешь. Живешь слишком быстро, думаешь слишком быстро, принимаешь поспешные решения. Не знаешь истинной цены вещей, оттого и платишь несоразмерно. Иные, если присмотреться, и мизинца не стоят, а ты за них душу положить готов и жизнь… жизни. Не ошибись, Данковский. Зеркальную башню до небес не выстроить без крепкого фундамента. - На ветхом фундаменте новые стены тоже не возводят. Время отказаться от хорошего ради лучшего, Артемий. И скоро я это докажу. - Посмотрим, Даниил, посмотрим… Не вскакивай пока и на спину не переворачивайся – пусть впитается. - И все-таки…. - Довольно, ученый. Тебе выспаться надо. Да и я что-то устал… - Бурах действительно заметно спал с лица, будто не лекарство втирал в лопатки бакалавра, а делился с ним собственной жизненной силой. Завернул клапан газовой горелки, погрузив комнату в сумрак. Присел на пол возле печи, открыл дверцу, поворошил рдеющие угли, подбросил поленьев. И надолго прикипел взглядом к разгулявшемуся пламени, уйдя мыслями в неведомую даль. Распластанный на жестком топчане Данковский тоже замолк, разнеженно созерцая сквозь полуопущенные ресницы неподвижную широкую спину. Коренастая фигура степняка дышала незыблемостью и покоем, внушая бакалавру обманчивое чувство, что все плохое в его жизни уже закончилось, что отныне он под защитой этой надежной спины, и больше не будет ни крови, ни смертей, ни изматывающей гонки на выживание, теперь все будет хорошо…. Думы текли неспешные и умиротворяющие. «Надо же, как неожиданно все вышло, - размышлял Даниил, оглаживая взглядом массивные плечи хирурга. - Ведь сущий дикарь по виду, свирепый Потрошитель – а на деле теплый и заботливый…как Ева! Да ведь Артемий и есть почти что Ева – впустил, обогрел, накормил, подлечил… Разве что не суетится вокруг меня, не душит гиперопекой, не докучает пустой болтовней… и не пытается залезть в штаны при любом удобном случае. Нет, Артемий даже лучше, чем Ева!» - заключил он, уже проваливаясь в омут глубокого сна. Уловив изменившийся ритм дыхания гостя, Бурах гибко распрямился, бесшумно прошелся по комнате, словно громадный кот. Пошевелил пальцами над хирургическим набором, разложенным на буфете, подцепил лежащий с краю резекционный нож и двинулся обратно, бездумно крутя инструмент в руках. Любовно наточенное лезвие кочевало из правого кулака в левый, то скрываясь полностью, то выныривая наружу, ловя кровавые отсветы из распахнутой дверцы печи. Подошел к единственному в жилище спальному месту, навис над вольготно раскинувшимся во сне бакалавром. «Юнец, мальчишка… Слишком горяч, слишком пылок, слишком мечтатель. Но до чего упрям, самоуверен и в убеждениях тверд. Такой не прогнется, не сплетет свою линию с другой, чтобы повести их дальше в одном направлении. Будет гнуть свое, пока не переломит чужое или не сломается сам. Острые скулы, кость тонкая, хрупкое горло… и еще доверчив безмерно…» Перебросил тяжелое лезвие в левую руку, провел свободной ладонью над темным затылком с прилипшими к шее отрастающими прядями, цепочкой позвонков, проступивших на худой спине, словно хотел погладить, да не осмелился. Покачал головой, оправил сползшую простыню и отступил в темноту. Вернул инструмент на место, положил осторожно, стараясь не звякнуть сталью о сталь, не потревожить резким звуком уютную сонную тишину. «…Посмотрим, Даниил, посмотрим…» Извлек из-под буфета широкий медный таз, напустил в него воды из рядом стоящей бочки, сыпанул горсть щелочи, пристроил на конфорку печи. И, ступая по возможности тише, принялся собирать разбросанное исподнее столичной знаменитости. …До наступления утра седьмого дня оставалось не более трех ударов колокола.
Примечания:
(1) Желающего идти судьба ведёт, нежелающего - тащит.
(2) Добрый вечер
