плачет и смеётся

foals – the forked road

// seoul'16

Полгода — достаточный срок, чтобы стереть из памяти несколько дней во Вьетнаме. Сделать вид, что их в принципе не было, неожиданно просто: хотя бы потому, что все произошедшее похоже на дурной сон. Контрабандные автозапчасти, досмотр на границе и побег на разбитом форде обратно, вглубь страны — как в плохом малобюджетном боевичке. Он не знает, как Хосок тогда отделался, оставшись в пекле и позволив им с Чимином развернуться через двойную сплошную, не доехав до пограничного пункта полкилометра. Может быть, он не отделался вовсе; Чонгук с тех пор его в университете не видел и, если честно, видеть не хотел. Его втянули в криминал, и какая разница, кто: Тэхен собственной персоной или его дружок? Ему до сих пор иногда снятся кошмары: темные летние ночи, руки с розовыми шрамами, чьи-то слова, которые не удается расслышать, и горячий воздух, который он никак не может проглотить. Когда Чонгук просыпается, ему кажется, что глотка набита раскаленным песком, но это все жар от обогревателя и душное одеяло; за окном валит мягкий февральский снег, а в уголках стекол собирается иней. Если не включать в ванной свет, собственные губы в отражении кажутся синими. Вьетнамское море тоже было синим по кромке — в те бесконечные часы по плохим дорогам; он все еще помнит песни, звучащие тогда по радио, и они кажутся саундтреком к его психоделичному фильму, но никак не реальностью. За две недели до окончания школы одноклассница Чонгука застрелилась в школьном туалете. Он знал, что нравился ей. Она же была застенчивой и носила брекеты; из-за них ее иногда дразнили. Но куда чаще тем летом говорили о том, что до самоубийства ее довел один из прошлогодних выпускников. Чонгук вспоминает почему-то об этом давнем эпизоде, но не о том, как Тэхен искренне и счастливо смеялся, когда через пару дней после их побега они садились под вымышленными именами на паром до Кореи. × Когда Чонгуку не спится, он бегает по ночам. Растворяется в мыслях, как в кислоте, и не чувствует ног: механика тела не должна мешать химии мозга. Он думает о том, что к концу семестра стоит подыскать новую квартиру, лучше — на другом конце города; он думает о сроках сдачи курсовой работы, о том, ехать ли летом к родителям или за границу... Он вдруг вспоминает день рождения Тэхена четыре года назад — единственный раз, когда тот напился. Чередовал виски с Доктором Пеппером, и его губы пахли вишневым красителем. Он хлопал ресницами, трогал Чонгука за руки, но почему-то так и не осмелел для чего-то более однозначного. Они могли уйти в спальню, но вышли на улицу. Шел такой же снег, как сейчас; Чонгук влез в сугроб и промочил кеды. Тэхен просто ходил кругами по пустой заметенной улице, поскальзывался на каждом шагу, и Чонгук мог только ловить его и слушать бессвязный щебет под ухом. Они все еще могли вернуться в спальню, могли выгнать всех гостей, даже Хосока, но Тэхен слепо ткнулся Чонгуку в плечо, коснувшись горячими губами шеи: — Ты не сможешь меня спасти. — И стоял так, пока совсем не продрог. Чонгук не знает, зачем вспоминает сейчас об этом. Такие мысли — путь в никуда, бессмысленная тренировка собственной силы воли. Зимние ночи — самые тихие, он слышит собственное сердцебиение так отчетливо, что даже немного страшно. Майка под теплой толстовкой становится влажной. Пора возвращаться. × Звонки с незнакомого номера в четыре утра не бывают хорошими. Чонгук снимает трубку только потому, что беспокоится за родителей, и тут же вешает ее, услышав голос на другом конце. Сон слетает с него моментально — будто облили ледяной водой. Тэхен звонит три, четыре, пять раз, и на шестой Чонгук сдается. Он мог бы выключить телефон, но тогда Тэхен в ближайшее время окажется у него на пороге (надо было переезжать раньше), а это намного хуже. У него трясутся руки, и он ничего не говорит: просто снимает трубку и старается не дышать слишком громко. Старательно забытый фильм вылезает за пределы кинопленки и подбирается на опасное расстояние. Голос у Тэхена слишком бодрый для переночи-недоутра, и по каким-то неуловимым полутонам Чонгук понимает, что тот не трезв. Запах алкоголя и вишни на чужом языке вспоминается слишком хорошо — так же, как то, чем грозят любые разговоры с Тэхеном. — Я хочу помочь. Полиция тобой интересуется. — Он растягивает слова и делает паузы там, где не надо. Чонгук почти уверен, что Тэхен репетировал эту эффектно начатую речь, поэтому не задает никаких вопросов. Сказанное кажется абсурдным, но очень скоро становится не смешно, потому что он продолжает: — Дело подняли после того, как поступили новые свидетельские показания. Анонимные. — В первую секунду Чонгук думает о Чимине, совершенно безосновательно, во вторую — об удачно пропавшем с горизонта Хосоке, только вот в голосе Тэхена столько... гордости? — Ты знаешь, кто дал показания? Чонгук стал догадываться о том, что Тэхен ворует у родителей деньги, довольно скоро: с их знакомства тогда прошло едва ли полгода. Он не чувствовал за собой права спрашивать об этом и еще больше боялся разочароваться в своем новом странном друге, но все равно спросил. И за секунду до того, как Тэхен подтвердил его догадки, чувствовал то же, что и сейчас. Пожалуйста, повесь трубку, просит он мысленно, пожалуйста, соври, смени тему, сделай что угодно, только не отвечай на мой вопрос. — Я. Когда Тэхен сознался, что ворует у родителей довольно крупные суммы, когда бесстрастно перечислил то, на что их тратит (обеды в ресторанах, дорогие шмотки, хорошие часы, таблетки, лосьоны для тела люкс-сегмента), Чонгук ждал, что пузырь в его голове лопнет, она разгерметизируется и он умрет — в одно мгновение, растворится, разорвется на мелкие кусочки и заляпает остатками себя обои. Только вот ничего не произошло: он не почувствовал в себе ни отвращения, ни осуждения. Это был тот же Тэхен, неправильный с точки зрения общественности настолько, что вряд ли очередной факт его биографии мог напугать. Чонгук повторяет про себя это победное «я» — одна-единственная буква, способная перечеркнуть всю его жизнь. Пальцы на пластике повлажнели, он понимает, что весь взмок за этот короткий разговор, он хочет открыть окно, но не может пошевелиться и только машинально слушает, как Тэхен диктует номер и время завтрашнего рейса до Токио, прощается и вешает трубку с тихим щелчком, как будто звонил со старого дискового телефона. × Собирая вещи, Чонгук смеется. Он не уверен в своей нормальности, потому что все его реакции на происходящее ненормальны настолько, насколько это возможно. После разговора с Тэхеном мысли обрушиваются на него грязевым оползнем. Осознание болезненно, но уже привычно: с ним играют, он проиграл. И он почти готов с этим смириться. Через три часа он будет в аэропорту и, наверное, убьет Тэхена — с сидящим внутри него беспокойным злом можно покончить только так. Чонгук кидает в сумку все вперемешку: планшет и джинсы, зарядку, носки — и старается не смотреть на себя в зеркало. Хочется выпить или приковать себя к батарее, чтобы не вестись на провокации Тэхена (только вот он знает, что тот не соврал насчет полиции). Такси пробуксовывает в рыхлом снегу, а потом всю дорогу еле-еле плетется по пустым улицам, но он все равно приезжает даже раньше, чем нужно. Такие ранние рейсы — для усталых менеджеров и вечно пьяной богемы. Чонгук в эту компанию совершенно не вписывается и чувствует себя самозванцем, как прошлым летом во Вьетнаме. Возможно, он в принципе никуда не вписывается, зато стоящий у колонны Тэхен мимикрирует под обстановку просто отлично. Сонный, с пластиковым стаканчиком кофе в руках, он выглядит почти изможденным и красивым той печальной красотой, которая бывает только у настоящих людей искусства. Чонгук знает, что эта печать трагичности — работа таблеток, он знает, что Тэхен сейчас как будто под водой в заросшем пруду, он здесь и не здесь, поэтому не замечает его. Чонгуку приходится тронуть Тэхена за локоть, и тот дергается так, что чуть не проливает кофе себе на ноги. × Они проходят паспортный контроль в полном молчании. Чонгук чувствует, что должен что-то сказать, потому что его план, такой же сумбурный, как и набор вещей в сумке, вот-вот растает, потеряв навсегда возможность сбыться. Кофе в стакане Тэхена совсем остыл, он хочет еще, они поднимаются выше, завтракают в круглосуточном баре, покупают какой-то модный журнал — это похоже на театр абсурда. Они будто парочка, сорвавшаяся в спонтанный романтический тур по токийским лав-отелям; запястья Тэхена под рукавами пальто голые, нежные. Может быть, там, под ним, вообще ничего нет? Чонгук боится выдать себя, втягивая носом воздух в сантиметрах от шеи Тэхена. Он пахнет так же, как в детстве (Чонгук предпочитает считать это детством — глупым, иррациональным, от него не зависящим), легкомысленный аромат скрывает что-то глубокое, страшное, то, что будит в Чонгуке страшное в ответ. Тэхену не нужно ничего говорить, когда он выбрасывает журнал в урну и исчезает за поворотом узкого коридора. Закуток между туалетом и пожарной лестницей — за спиной Тэхена дверь в служебное помещение, он почти падает на нее, когда дотягивается до шеи Чонгука и прижимает его к себе. Его поцелуи все еще отдают яблочными леденцами, но ни кофейный шлейф, ни эта приторная детская сладость уже не могут никого обмануть. Чонгук сжимает зубы сильнее, чем следовало бы, следуя их сценарию, и теперь карамель с языка Тэхена смывается кровью. У него под пальто даже больше, чем нужно: и свитер с задравшимися рукавами, и мятая футболка. Чонгук останавливается на ней, не рискуя дотронуться до кожи. Он все еще боится изъеденного лекарствами Тэхена, иногда — до отвращения, и сейчас предпочитает не играть со своим восприятием. Под пальцами через слой ткани — теплая кожа, но он не верит даже этому проявлению жизни в чужом теле, и прокушенная губа уже кажется ненастоящей. Тэхен в его руках размякает, как пластилин, Чонгук физически чувствует, как расслабляются его мышцы, как он раскрывается навстречу — уже готовый на все, прямо здесь, в тупике перед служебным помещением, за полчаса до вылета. Его шея — совсем близко, сломать ее будет легко. Пальцы ползут вверх, выше, к трепетно подрагивающему кадыку, он такой хрупкий, почти прозрачный — достаточно просто сдавить. Чонгук хочет сказать, что собирается прикончить его прямо здесь, но язык не слушается, он отравлен чужой кровью, и, когда Тэхен начинает задыхаться, он отпускает его и шепчет совсем другое: — Я не люблю тебя. Тэхен улыбается, даже не открывая глаза: — И не надо. Его голос тонет в эхе динамика: автоматический женский голос объявляет посадку на рейс Сеул — Токио. В салоне Тэхен незаметно переплетает их пальцы и отключается еще до того, как самолет окончательно набирает высоту. Солнце медленно поднимается из-за дрожащего в облачном мареве горизонта, разгорается и безжалостно светит прямо глаза. Тэхен во сне улыбается. А Чонгук жалеет только об одном: что не свернул ему шею раньше, когда они целовались в первый раз — бесконечность назад в пустом классе истории, случайно скинув с парты чьи-то учебники.