A White Lie

      Весь недолгий остаток ночи я проворочался на узком кресле-раскладушке. Когда сон окончательно меня покинул и я открыл глаза, убедившись, что больше не смогу заснуть, сквозь шторы просачивался пока ещё блёклый белый свет нового дня. В полумраке комнаты было отчётливо видно зелёные цифры на электронных часах – 5:27.       – Чёрт, почему мне не лежится в собственный выходной? – мысленно задал я себе вопрос, ответ на который, впрочем, прекрасно знал.       Картинки случившегося (и не случившегося) всего несколько часов назад не давали мне покоя, заставив поворачиваться с боку на бок, вновь и вновь переживая последние сутки. Я пока не мог объяснить почему, но уже чувствовал, что всё это было для меня… полезно. Значимо. Важно.       Я встал, впотьмах оделся, нашарил на тумбочке пачку красных «Lucky Strike» и зажигалку и, виртуозно огибая мебель, довольно тесно расположенную в небольшой комнате, тихо прошёл к окну. Бросив взгляд на диван, я чуть отодвинул штору, стараясь впустить поменьше света, открыл дверь и шагнул на балкон.       До восхода оставалось примерно полчаса. С семнадцатого этажа открывался захватывающий дух вид на прекрасное предрассветное небо, исчерченное размытыми, кудрявыми и тонкими, совсем свежими конденсационными следами, сходящимися в одной точке – аэропорте Гэтвик. Странно: пять раз в неделю я наблюдаю за наступлением утра и каждый раз это будто впервые. Сплошную тёмную завесу на востоке, над убегающим далеко за горизонт мегаполисом, прорезала белая полоса, и чем тусклее становился истончённый месяц, тем ярче и живей она разгоралась.       Я закурил, выпуская вместе с дымом клубы пара. По утрам было слишком холодно для апреля, зато тёплый, мягкий, но в то же время настойчивый ветер обещал разогнать тучи и наконец согреть промозглую столицу Туманного Альбиона.       Солнце подкралось совсем близко к поверхности земли, заливая живительным алым растрёпанные края облаков и тянущиеся за самолётами белые дорожки. Отправив окурок в свободный полёт, я ещё пару минут всматривался в бесконечную линию зданий, и, когда над ней показалась огненная дуга, я вернулся в квартиру, замёрзший и абсолютно бодрый. Сна не осталось ни в одном глазу.       Я оставил шторы чуть приоткрытыми так, чтобы свет не попадал прямо на диван, который обычно занимал я сам. Сейчас на нём мёртвым сном, вызванным, очевидно, неповторимой комбинацией различных видов алкоголя и психотропных препаратов, спал парень, которого я буквально на руках принёс домой сегодня ночью.       Теперь в первых солнечных лучах, разогнавших темноту, можно было его нормально рассмотреть. Он лежал, свернувшись в клубочек, накрутив вокруг себя кокон из одеяла. После балкона мне показалось, что в комнате достаточно тепло, но, подумав, я накинул поверх одеяла покрывало и сел на диван с краю.       Согревшись, мой незапланированный гость вытянулся во весь свой небольшой рост и положил на покрывало тонкую руку, длинные ухоженные ногти на которой были покрыты бордовым лаком. Кожа парня сливалась с белой постелью, может, из-за освещения, а может, из-за контраста с чёрными вьющимися волосами, разметавшимися по подушке. На его худеньком, скуластом лице темнела чуть проступившая щетина и осыпавшаяся тушь, придавая ему несколько измождённый и вместе с этим трогательный, беззащитный вид.       Это чудо в перьях накачалось чем-то таким, что проснётся ещё очень нескоро. Всё же постаравшись не сильно шуметь, я сложил свою постель и собрал кресло. Взяв с полки недавно начатый роман, я ушёл на кухню, где поднял до упора жалюзи, впуская по-весеннему яркий, долгожданный свет, и уселся читать.