Бельканто на крови

      Барон не был приглашён на премьеру, но счёл это досадным недоразумением. Он надел лучший костюм из серого шёлка и пышный пепельный парик. Если он не может увидеть Маттео в доме Катарины Майер, то увидит в резиденции губернатора. Вряд ли Стромберг решится на публичный скандал, чтобы не допустить на концерт одного из самых знатных аристократов Калина.       Но он ошибся. Стражи, охранявшие дворец, получили приказ не впускать барона Линдхольма и намеревались честно исполнить предписание. Они не смели прикоснуться к барону, но загородили вход своими телами и недвусмысленно взялись за эфесы шпаг. Гости графа, ставшие свидетелями унизительной сцены, возмущенно обратились к начальнику стражи, который вежливо, но твёрдо ответил: — Прошу прощения, господа, я выполняю приказ губернатора.       Эрик клокотал от злости, понимая, что даже с боем не прорвётся через строй солдат. В глубине зала он заметил Томаса, который испуганно жался к лестнице и вытягивал шею, чтобы получше видеть происходящее. Эрик махнул ему перчаткой. Паж приблизился к распахнутой двери и просочился между стражниками на мраморное парадное крыльцо: — Ваша милость…       Эрик отвёл его в сторонку: — Ты можешь передать графу Стромбергу то, что я скажу? Дословно. — У меня хорошая память, ваша милость. — Тогда передай: «Если вы хотите неприятностей, я вам такое устрою, что чертям в аду станет жарко». Запомнил? — Да. Господи, как подумаю, что из-за меня поссорились граф и барон, так сразу мурашки по всему телу! Это так волнительно! А вы скучали по мне? — Томас облизнул пухлые губы. — Если я попаду внутрь, то дам потрогать свою скуку.       Паж просиял и убежал во дворец. Он вернулся довольный и шепнул начальнику несколько слов. Солдаты безмолвно расступились перед бароном, и тот, гордо вскинув голову, прошагал мимо них в сторону Белого крыла. Значит, Стромберг испугался скандала. Хорошая новость!       Огромное помещение с готическими витражами и полукруглыми стенными нишами всегда использовалось для проведения праздников. Звук поднимался под сводчатый потолок и, многократно отражаясь от стен, обрушивался вниз с необычайной силой. Музыканты, которых изредка приглашал губернатор для выступлений, очень любили этот эффект. В детстве Эрик развлекался, тихо произнося непристойности, которые послушное эхо разносило по всему залу, заставляя хохотать юного в ту пору графа и такого же юного барона. У Эрика защемило в груди — как всегда, когда он вспоминал любимого отца и его лучшего друга.       Сейчас ниши были украшены гипсовыми мужскими статуями, и зал неуловимо напоминал об Италии и её элегантных виллах, полных солнечного света и античных скульптур. Часть зала была отгорожена и представляла собой небольшую приподнятую сцену, закрытую роскошными малиновыми портьерами.       На авансцене выстроились вазы, наполненные цветами. Там были алые тюльпаны, свидетели страсти персидского царя, жёлтые нарциссы, бесконечно любующиеся своей мальчишеской красотой, лиловые гиацинты, рождённые из крови любовника Аполлона, и охапки белой сирени — благоуханной, как сама любовь. А «хвостики» у гипсовых юношей действительно оказались маленькими, зато круглились нетронутые тестикулы.       Воспоминание о юноше, лишённом того, чем могли похвастаться даже статуи, обожгло барона ощущением фатальной несправедливости. Ради Маттео он надеялся, что хотя бы часть скабрезных сплетен, поведанных старым музыкантом, была правдой. Сам он в эти сплетни не верил: ладонь слишком хорошо помнила безжизненность плоти.       Перед помостом в затейливом порядке стояли кресла: в первом ряду — три, во втором — пять, в третьем и четвёртом рядах — по несколько десятков. Барон усмехнулся, оценив попытку графа соблюсти феодальную иерархию в храме искусства. Как всегда, Стромберг жёстко придерживался правил.       Эрик вальяжно пробирался вперёд, останавливаясь поцеловать пальчики самым добродетельным и некрасивым дамам. Он выбрал кресло в первом ряду, по правую руку от Стромберга. По левую чинно сидела графиня. Он присел, небрежно распахнув фалды модного камзола, и закинул одну ногу на другую, разглядывая самописную программку концерта. Граф покосился на него, и барон, сладко улыбнувшись, склонил голову в знак приветствия. Ответив чопорным кивком, Стромберг отвернулся. Желваки перекатывались под туго натянутой кожей.       Когда вельможи устроились на своих местах, а немногочисленные допущенные слуги сгрудились в дальнем конце зала, Стромберг дал знак начинать. Тяжёлые малиновые занавеси раздвинулись, обнажив задник в виде синего ночного неба со звёздами и таинственной луной. Зрители захлопали, радуясь предстоящему развлечению. Легендарные кастраты ни разу не выступали в Калине, и все сгорали от любопытства.       Первым на сцену вышел Мазини в чёрном костюме, украшенном скромным кружевным жабо и манжетами. Он подошёл к старинному графскому клавесину — изящному расписному инструменту на гнутых ножках — и церемонно поклонился хозяину дворца: — Позвольте представить вашему вниманию блистательного певца из Неаполя — синьор Маттео Форти!       Из-за боковой кулисы появился Маттео. Бе­лос­нежный шёл­ко­вый кам­зол, зат­канный рай­ски­ми пти­цами, — тот, который Эрик видел в шкафу, — сиял на фоне звёздного неба, как бриллиант на тёмном бархате. Высветленное пудрой лицо, подведённые глаза и красные губы артиста притягивали внимание. Вместо привычного парика Маттео надел переливающийся блёстками головной убор с разноцветными перьями, из-под которого выбивались чёрные локоны. Он с обворожительной улыбкой обвёл собравшихся взглядом и увидел в первом ряду барона. Отшатнулся, как от удара, и растерянно отступил вглубь сцены. Улыбка его погасла.       Эрик не отрывал от Маттео глаз. По залу пробежал шёпоток: никто, кроме графа и барона, не понимал, чем вызвана заминка в выступлении.       Маттео в волнении посовещался с маэстро, и тот объявил: — Синьор Форти желает открыть выступление арией, которая не указана в программе, — и ещё раз низко поклонился.       Затем он сел за клавесин и легко пробежался пальцами по клавишам. Раздалась тревожная мелодичная музыка. Все притихли. Мазини играл медленно, словно в печальной задумчивости, и так же задумчиво Маттео пропел первую фразу: — Я презираем и обесчещен…       Он пел негромко и доверительно, как будто рассказывал историю задушевному другу, который поймёт его и не осудит. Эрик не нуждался в либретто, чтобы перевести с итальянского строки, полные мучительного стыда. Его щёки вспыхнули, когда он заметил, что Маттео пристально на него смотрит. — О небеса, где я ошибся? О небеса, где я ошибся?! — голос Маттео окреп и наполнил пространство, заставляя сердце биться чаще.       Барону казалось, что слух и зрение его обманывают. Человеческое горло не могло издавать таких звуков! Чарующая теплота женского голоса соединилась со зрелой чувственностью мужского и хрупкой нежностью детского. Барон затаил дыхание и оцепенел, не в силах осознать, что за чудо с ним происходит. Ангельские крылья обняли его и подбросили в бездонную головокружительную высь. Сердце зашлось от забытого чувства полёта, а на глазах вскипели слёзы от неизбежности падения. Всё, что он мог в тот момент, — страдать, скорбеть и раскаиваться в своём поведении, доподлинно зная, что Маттео нигде, ни в чём, ни разу не ошибся. — Он не любил меня, он мне неверен…       Какие страшные правдивые слова! Барону хотелось заорать, закрыть уши руками и убежать, но он вцепился в позолоченные подлокотники кресла и подался вперёд, впитывая музыку, как растение в засуху впитывает дождь. Его затопила нестерпимая боль. — И всё же он — моя надежда… Моя надежда. Надежда! — слетело с губ Маттео горькое признание. Он повторял его снова и снова, жестоко бичуя себя за слабость.       Его обесчестили и бросили — но он ещё надеялся на что-то! На судьбу, на бога или, может быть, на милость того, кто сидел в этом зале и слушал его пение, замерев от благоговейного восторга, смешанного с самым жгучим и глубоким раскаянием. Отвергнуть любовь существа, упавшего в его постель прямо из Эдемского сада, — да как он посмел?!       Барон не отводил взгляд. Они смотрели друг на друга, пока голос Маттео хрустально звенел, вибрировал и переливался соловьиными трелями. Эрик не видел ничего, кроме страдающих голубых глаз. Последние ноты взлетели под каменные своды и тихо опустились на головы ошеломлённых зрителей нежнейшей драгоценной пылью. Наступила тишина.       Люди вскочили, бешено аплодируя и крича «Браво!». Эрик вскочил вместе со всеми. Он хлопал, не чувствуя, что его ладони не соприкасаются, а лицо предательски залито слезами. Он шатался, словно перепил немецкой яблочной водки. В ушах гремел последний аккорд, даруя смутную надежду на счастье. Занавес закрыл певца и маэстро от зрителей.       Эрик бросился по ступенькам, ведущим за кулисы. Дверь закрыта! Он принялся колотить в неё: — Маттео, откройте! Вы не можете прятаться от меня вечно! Мы должны объясниться!       Стромберг, от чьего ревнивого внимания не укрылось лихорадочное состояние барона, сделал знак страже. Эрика тут же скрутили, не беспокоясь больше о его высоком положении. Пока его стаскивали со ступенек, он перевернул три цветочные вазы и облился водой. Нарцисс и Гиацинт, забыв о стыдливости, сплелись в жарком объятии на беломраморном полу. Маттео безутешно рыдал за кулисами. В программе оставалось ещё десять знаменитых арий, и ради графа Стромберга он намеревался исполнить их все. Но сначала ему нужно было оплакать свою любовь.       Кресло по правую руку от графа никто занять не рискнул, оно стояло пустым до конца представления.

***

Я презираем и обесчещен. О, небеса, где я ошибся? Он не любил меня, он мне неверен, И всё же он — моя надежда.       Незамысловатые стихи огненными письменами отпечатались в сердце барона. Внутренним взором он видел Маттео, стоявшего на фоне звёзд. В нём не было ни застенчивости, ни привычной мягкости. Только предельная, пугающая честность, похожая на предсмертную исповедь, когда уже не ищешь оправданий и не ждёшь сочувствия, а, словно книгу, открываешь свою душу перед последним, самым милосердным читателем.       Эрик осознал, как безнадёжно виноват перед Маттео. Убедительные доводы, которыми он тешился, вмиг стали нелепыми и смешными. Он как варвар надругался над чувствами талантливого, чистого, религиозного человека и даже не сразу понял, какое зло сотворил. Эрик с ужасом думал, что граф Стромберг оказался прав, когда предупреждал итальянца об опасности. Он разбивает жизни и сердца!       Эрик ощутил потребность всё исправить. Он страстно желал искупления и прощения, но понятия не имел, что нужно делать.

***

      Юхан с красным от солнца лицом объявил, что пришёл граф Стромберг. Эрик поспешил к нежданному гостю. Тот стоял у распахнутых в морскую даль окон и наслаждался ветерком, вздувавшим лёгкие занавески. — Ваша светлость, — учтиво поклонился Эрик. — Рад видеть вас в своём доме после столь долгого отсутствия.       Граф нехотя оторвался от созерцания водной глади и обернулся. Его обычно каменно-суровое лицо сегодня выглядело доброжелательным. — Я тоже рад вас видеть, Эрик, — просто ответил он.       Эрик вздрогнул от радостного узнавания этого тёплого дружеского тона. Граф продолжил: — Я пришёл поговорить с вами. Я думаю, так больше продолжаться не может. Слухи о вас и синьоре Форти распространились быстрее пожара. Ваше скандальное поведение на премьере дало людям повод трепать ваше имя. — Боюсь, я ещё хуже, чем обо мне судачат! — вырвалось у барона в порыве самобичевания. — Возможно, — согласился граф, — но всё-таки древнее имя Линдхольмов нужно защищать от подобных пересудов.       Барон устыдился. Как последний представитель дворянского рода, он болезненно относился к напоминаниям о его древности и не выносил упрёков в том, что пяток сопливых наследников не носится по гулким залам его дворца. Однако Эрик хотел верить, что граф печётся об имени Линдхольмов с благими намерениями, а не чтобы его уколоть. — Что я должен сделать, ваша светлость? — Вы должны заявить, что он вас домогался. Синьору Форти предпишут покинуть город, и слухи утихнут.       Эрик уставился на графа: — Вы предлагаете донести на Маттео? — Да. — Но это ложь. Он не домогался меня. — Я знаю, что он вас преследовал. — Ах, какая ерунда! — Он сам рассказал. — Нашли, кого слушать. — Даже если это ложь, вы должны обвинить Форти, чтобы обелить себя. Не понимаю, почему вы отказываетесь. Вы не защищали Томаса, когда его пороли за воровство пряжки, хотя сами же её и подарили. Тогда вас ложь не смущала? — Не сравнивайте синьора Форти с Томасом! — мысль о том, что этих двоих можно поставить на один уровень, глубоко возмутила барона. — Но почему? — Потому что я люблю Маттео! — ответил Эрик. — Я не смогу причинить ему вреда. Если имя Линдхольмов потускнеет и покроется позором от этой любви — что ж, я постараюсь это пережить, всё равно не будет никаких Линдхольмов после меня.       Граф покачнулся, будто получил пощёчину: — Любовь — это высокое духовное чувство, а не тот разврат, которым вы занимались с Форти! При первой же опасности для собственной шкуры вы предадите его, как предавали всех остальных. Это не любовь, Эрик! — в голосе графа послышался прежний пыл проповедника. — Откуда вам знать, что такое любовь? — парировал барон. — Не воображайте себя святым мучеником только потому, что вам не достало смелости любить кого-то по-настоящему. Даже евнух оказался мужественнее вас! — Вы будете гореть в аду за богохульство! — пригрозил на прощание граф. — Главное — подальше от вас!       Чуда не случилось. Заколдованный Стромберг не желал превращаться в доброго дядюшку. К Эрику подошёл Юхан, встал рядом у окна и нетерпеливо спросил: — Ну, что он сказал? — Тебе зачем? — поинтересовался барон. — Так всех касается. Война же! — Какая война? — Он что, ничего вам не сказал? — Юхан махнул на горизонт.       Эрик выглянул в окно и не поверил глазам: три мощных линейных корабля выстроились на рейде Калина. Пять быстроходных фрегатов с чугунными пушками на палубах патрулировали выход из бухты, а между ними сновали плоскодонные вёсельные струги. На всех кораблях развевались Андреевские флаги с голубыми крестами. Русский царь пришёл отобрать Балтику у шведского короля. — А стена? — спросил Эрик. — Я сегодня поднимался на башню, смотрел на стену, — ответил Юхан. — Южные ворота заблокированы. Восточные — пока нет, но это вопрос одного дня. Русские войска всё подходят и подходят — наверное, Рига сдалась. А Северные Морские ворота можно и не осаждать, всё равно они простреливаются из корабельных пушек. — Стромберг ничего мне не сказал… Какие ещё новости? — Крестьяне бросают деревни и бегут в Калин. Губернатор приказал всех пускать и размещать в Нижнем городе. Карлсон с ним согласен. — Редкое единодушие. Что ещё? — Ходят слухи, что русские принесли чуму, — с расширенными от страха глазами сказал Юхан. — Господи, спаси нас!       В тот день, впервые по собственной воле, барон отправился на заседание губернаторского совета. Война — не время для личных конфликтов.

***

      После того, как власти Калина отвергли предложение генерал-фельдмаршала Меншикова о сдаче города, началась осада. Карлсон ворчал: «Я бы сдался, Меншиков обещал сохранить старинные привилегии, да только какие у нас привилегии без складочного права?», а Стромберг отвечал: «И хорошо, что у вас нет складочного права — нет искушения сдать крепость врагу. Вы, купцы, только о выгоде и думаете!».       Пока русские полки окапывались вокруг неприступных городских стен, в Калине велись работы по укреплению обороны. Военный гарнизон был усилен до трёх тысяч человек. Из артиллерийского склада на башни подняли орудия и ядра, а боевые ходы наверху стены укрепили мешками с землёй. Внизу разбили лазарет и приставили охрану ко всем городским колодцам: лето наступало жаркое и сухое. Всем горожанам, включая вельмож из Верхнего города, ограничили норму питьевой воды. Продуктовые купеческие склады поступили в распоряжение штаба обороны. Начальником штаба традиционно выбрали Карла Стромберга, а его заместителем — Улофа Карлсона. Через несколько дней Калин превратился в средневековый город-крепость, взять который можно было только многомесячным измором.       Эрик провёл учения в собственном замке и обнаружил, что из двенадцати человек челяди к войне годятся только двое — конопатый Юхан и старый камердинер Ганс. Оба владели шпагами и умели стрелять из мушкетов. Он поручил им охранять периметр, протянувшийся от открытой морской балюстрады до древней сторожевой башни, а часовым назначил кухонного мальчика Марты. Поварёнок шустро бегал по крутым лестницам и не застревал в узких башенных ходах. Марта рьяно взялась за экономию продовольствия, в первый же день урезав порции еды вполовину. У барона не доходили руки проинспектировать кладовые, но он полагался на природную запасливость кухарки.       Позже пришли леденящие душу подробности из Риги. С большим трудом посланник рижского губернатора доставил морем письмо для Стромберга. На заседании совета граф зачитал его целиком. С содроганием знатные калинцы услышали трагическую историю осады Риги.       Беспрестанные многодневные бомбардировки — порой по триста бомб в день. Неисчислимые жертвы среди мирного населения. Голод и нехватка воды. Безжалостная чума, унёсшая треть горожан. Шведский гарнизон был вынужден капитулировать. Когда шесть русских полков вошли в город, их встретили полумёртвые от истощения рижане числом не более пяти тысяч. Из них три тысячи имели признаки чумной болезни. К чести русских, они позволили беспрепятственно покинуть город всем военнопленным.       Эрик понял, почему у стен Калина Меншиков сразу предложил выгодную для горожан сделку: только сдача города без боя могла уберечь население от страшной неминуемой беды. Это было поистине великодушное предложение. Члены губернаторского совета подавленно молчали. Многие из них и помыслить не могли о капитуляции. Эрик в том числе. Отдать Калин русским без боя? Ни за что!       И даже первые умершие от чумы не изменили его решения.

***

      Концерты у Стромберга собирали ещё больше публики, чем до войны. Он открыл двери Белого зала для всех вышегородцев и даже пригласил некоторых влиятельных купцов из Нижнего города. Напуганные люди приходили, чтобы услышать голос ангела — святого и лучезарного. Они верили, что заглянули в преддверие рая, который уготован для самых праведных из них.       Молва о Маттео пронеслась по Калину, как приливная волна, и в одночасье он стал знаменитым. Хозяйки напевали итальянские песни, замешивая тесто, а утончённые аристократки слали в дом на Главной улице дорогие подарки и любовные записки. Возможно, аристократы тоже — кто-то из любви к музыке, кто-то из более низменных побуждений. Чувственное сопрано Маттео, соблазнительно женственное, но при этом обогащенное смелыми юношескими обертонами, с одинаковой силой пленяло и женские, и мужские сердца.       Эрик знал, что на концерты приходили и тётушка Катарина, и Агнета Гюнтер, и бургомистр с беременной женой. Сам же он не пытался увидеться с Маттео. Не потому, что опасался очередного публичного скандала, и не потому, что не хотел услышать прекрасное пение снова. Эрик боялся причинить Маттео лишнюю боль. Он принял его нежелание общаться как справедливую кару за свои подлости и смирился. Вернее, пытался смириться.       Сначала он хотел написать Маттео письмо, в котором мог бы повиниться и рассказать о своей пробудившейся любви, но потом вспомнил, что уже каялся и даже признавался в вечной любви. На месте Маттео он бы себе не поверил. Поэтому он бросил затею с письмом и отправился в гости к тётушке, когда точно знал, что музыканты заняты на выступлении.       Старушка, одетая в траурный наряд по случаю войны и чумы, прослезилась, увидев его: — Милое моё дитя! Ты так похудел и почернел! — Это загар, тётушка, я часто бываю на башне. — Ох, эта война! Сколько их было на моём веку! — Я пришёл узнать, как у вас дела.       Тётушка с гордостью поведала об успехах синьоров итальянцев, а затем с трепетом рассказала о больных по соседству: — Пока болеют только мастера, живущие у стен, да крестьяне, которые заняли развалины монастыря. Теперь на пустыре яблоку негде упасть. Бедные люди! Бросили свои дома, чтобы спрятаться от русских, а попали в худшую беду! — тётушка промокнула глаза платочком. — Болезнь лучше пережидать на вольном воздухе, а не в запертом городе. Я знаю, о чём говорю, я всю семью похоронила в прежнюю эпидемию. Один ты у меня остался! — А Агнета к вам приходит? — Каждый день приходит! И Линду приводит, уж такая ласковая птичка, храни её господь!       Эрик подумал, рискнёт ли Агнета выйти замуж за пожилого итальянца или выберет более подходящего жениха? Наверняка хитрый Мазини всю жизнь мечтал заполучить такую завидную невесту — богатую, красивую, молодую и… с потребностями. — Храни господь нас всех, тётушка, — сказал Эрик. — Кажется, я начинаю понимать, сколько утешения может принести вера. — Как я и предсказывала! — Как вы и предсказывали, — улыбнулся барон. — Схожу погуляю в вашем садике, если вы не против.       Его тянуло в крипту. Он хотел увидеть алтарь, перед которым молился Маттео. Хотел ощутить его близость и вдохнуть воздух, которым он дышал. Буйная зелень укрывала вход в подземелье, и барон нашёл его почти на ощупь. Спасительная прохлада окутала его в усыпальнице. Он прошагал мимо надгробий, подпиравших стены, и, не раздумывая, нырнул в холодную темноту склепа. Пыльный луч света упал на разбитый алтарь. Янтарная Дева Мария всё так же звала в объятия, а в стакане благоухал свежестью букетик ландышей.       Эрик провёл ладонью по мрамору и внезапно услышал всхлип. Отпрянув к стене, он выхватил шпагу и потребовал: — Кто здесь? Выходи!       Всхлип превратился в рыдание, и Эрик узнал этот плач. Он слышал его прежде. — Хелен, ты где?       Хелен заревела в голос, и он быстро её нашёл. Она сидела в тёмном углу напротив алтаря и раскачивалась из стороны в сторону. — Что случилось? — Эрик присел перед ней. — Мама умерла… От чумы… — Соболезную. Моя умерла, когда мне было четыре года. — Это я виновата в её смерти. — Причём тут ты? Бог решает, кому жить, а кому умереть. — Вы что, не понимаете? Это моя вина! — Хелен выползла из угла, и свет упал на её растрёпанные волосы и безумные глаза. — Я считала вас чудовищем, я отказалась выйти за вас замуж — и всё из-за него! Сладкоголосый, как соловей, красивый, как ангел, и нежный, как роза без шипов. Ах, как я ошибалась! Он — порождение извечного греха! Исчадие ада. Он крадёт невинные души и пожирает их на чёрных мессах, а черти лижут ему анус! — произнесла она страшным замогильным голосом.       Эрик удивился: — Ты говоришь о Маттео? — Я говорю о Дьяволе! — вскричала Хелен. — Он искушал вас денно и нощно, он преследовал вас и склонял к противоестественному соитию. Вы пали первой безвинной жертвой, ваша милость! Он и меня искушал, затмив разум и заставив полюбить себя. И я пала перед ним, а он смеялся и топтал меня, пока я корчилась от греховной страсти! — Прекрати, Хелен. С чего ты взяла, что он меня преследовал и склонял? Он сам жертва. — Ха-ха-ха! Вы ещё не сбросили дьявольские чары, вы его любите, но, поверьте, придёт время, когда чары рассеются, и вы увидите отметины дьявола на своей шее, под мышками и в срамном месте! А врач скажет, что это чума, потому что чума — это и есть метка дьявола! Я принесла эту метку в свою деревню, а вы — заразите ваш чистенький Верхний город! Мы оба помечены! Мы оба навечно прокляты из-за нашей любви к Дьяволу! Отрекитесь от любви! — взвыла обезумевшая девушка. — Хорошо. Держи мою руку, я отведу тебя в дом.       Когда он прикоснулся к ней, то почувствовал сильный жар и озноб.       Вскоре Маттео арестовали по обвинению в ереси и содомии.