Тебе не вырваться из Аркхэма

Кона разбудил усталый голос Тима. — Тэм? Можешь отменить мои встречи на сегодня? Нет, я в порядке, это… Коннер. Нужно побыть сегодня с ним ― да, я дам тебе знать. Спасибо. Голос был далеко, слегка приглушённый, но тугой узел в груди самую малость распустился, достаточно, чтобы Кон смог заснуть снова.

***

В этот раз Кону снились бесформенные тени, мечущиеся и раскачивающиеся то слева, то справа, заметные только боковым зрением. Кажется, он помнил, как искажённый помехами голос забрался в глотку, как рваный смех исцарапал наждачным языком желудок. Кон дёрнулся и проснулся, хватая ртом воздух, и безымянная тьма рассеялась, стоило только открыть глаза. Ему потребовалась пара мгновений, чтобы узнать серо-голубые тона их собственной спальни и тепло, прижимающееся к боку. — Коннер? — Пальцы Тима зависли поверх щеки Кона, и тот, сделав глубокий вдох, с силой провёл по лицу ладонью. Когда он её отнял, то мог поклясться, что с руки чёрной слюной закапала аркхэмская слизь. Он отвёл взгляд и посмотрел наконец на Тима, заметив беспокойство в его глазах. Перехватив за руку, Кон закрыл пальцами гладкую кожу и прижал обратно к лицу ― взгляд Тима смягчился, и он провёл пальцем по скуле Кона, под самым глазом. — Доброе утро, птичка, — пробормотал Кон, нежась в мимолётном тепле и тишине. В изножье кровати стоял ноутбук, включённый, но, похоже, Тим сидел рядом так долго, что экран успел потухнуть. — Который час? — Плотные шторы на окнах бросали спальню в вечный полумрак, не позволяя точно определить время. Судя по общей вялости, Коннеру требовался сеанс солнечных ванн над облаками, и скоро. — Час дня. Мы поздно легли сегодня. — Или рано, как посмотреть, — сказал Кон, но складка, которая залегла между бровей Тима, сообщала, что шутить сейчас не время. Кон упал духом и отвернулся. Тим положил руку ему на грудь, уверенно надавил, и Кон напрягся всем телом, натянутый, как стальной канат. Под потолком вентилятор описывал лопастями ленивые круги, диссонируя с бешеным перестуком сердца Кона. — Поешь сначала, — сказал Тим, будто пробираясь по минному полю. Кон, помотав головой, отвернул лицо. Всё, что он затолкает в горло, вряд ли надолго там останется. — Залезай ко мне, — сказал он вместо этого, дёргая покрывала, пока Тим не подчинился, возвращаясь на своё место у Кона под боком. Одеяло зашелестело по коже, когда Кон повернулся на бок, одной рукой скользнув под шею Тима - тот укладывался лицом к нему, прижался коленями к ногам. Кону казалось, что внутренности вот-вот лопнут, как туго натянутая старая резинка. Тим ждал. Кон открыл рот. Закрыл. Закрыл глаза. Услышал голоса. Ты умрёшь в одиночестве — Кричи, гадёныш — Мы его по очереди — Ты на вкус будешь — в одиночестве. — Кон? Он распахнул глаза и понял, что Тим сжал его плечо, что всё тело свело, что горло перехватило и стало невозможно дышать. Резинка лопнула, и слова вырвались изо рта как дым. — Я был в бэт-пещере, — сказал Кон, будто в тумане, пытаясь сосредоточиться на тепле рядом, на прикосновении кончиков пальцев, не на голосах. Смотреть в глаза Тиму было страшно, поэтому Кон зацепился взглядом за ключицу, бледную и выступающую. — Я видел. Записи. Записи из Аркхэма. Лицо Тима застыло, как хрупкое стекло. Отполированное, окрашенное предательски хриплым голосом, которым Тим спросил: — С моего костюма? — Мышцы Кона слишком свело, чтобы он мог хотя бы кивнуть, но Тим понял. — Все? Между ними распростёрлось целое кладбище молчания. Кону казалось, что он стоит на могиле доверия Тима, и листья перекатываются по свежей сырой земле, кружась у ног. — Ясно, — шепнул Тим. Одеяла зашуршали, когда он сел. Кон дёрнулся было, но Тим никуда не ушёл. Остался сидеть, притянув к груди колени, уставившись в стену, и только неподвижное сухожилие особенно заметно выделялось на его челюсти. Кон не выпустил его руку, и к собственному облегчению ощутил ответное пожатие. Тим машинально водил по его костяшкам большим пальцем. Кон, отчаянно выискивавший хоть какой-то хороший знак, посчитал это таковым, вопреки кишащей тишиной пропасти между ними. Это нужно было исправить. — Я, знаешь, — начал Кон, не только потому, что ему срочно нужно было излить собственные чувства, но и чтобы выманить Тима на разговор. — Я думал, что многое повидал. Но даже не думал... ты видел такое. Любой бы рехнулся немного. — Даже ты. Тим ответил медленно, растягивая слова и продолжая поглаживать руку Кона. — Ты же понимаешь, что гражданский мог получить травму на всю жизнь, да, Коннер? — сказал он абсолютно невыразительно. — Я не... — Ты гражданский. — Он смотрел в ту же точку на стене, его палец двигался так же размеренно, а лицо было таким хрупким, словно могло рассыпаться на осколки от любого резкого движения. Что-то свернулось под ложечкой от этого выражения, что-то, чего Коннер хотел бы избежать. Но пока он даже не знал, чего именно. — Разница только в том, что ты не рискуешь оказаться ранен физически. Но психологически? Кон не смог этого отрицать, и от осознания собственной непригодности нахлынул стыд. Тим сражался с подобным каждый день, а Кон не мог и одного раза выдержать. Тим, словно услышав эти мысли, сжал его руку крепче и закрыл глаза, затем сделал вдох такой глубокий, что звук отдался в ушах; его голова и плечи опали, будто он насильно расслабил тело. Тим повернулся, чтобы взять массивную, с крупными костяшками руку Кона уже в обе ладони. Того беспрерывно изумляло, на что эти худые человеческие руки были способны — спасать, держаться до последнего, утешать, причинять страдание. Кон прижался лбом к сцепленным пальцам, Тим уложил подбородок ему на макушку и шепнул: — Ты в порядке? — Я... нет. — Переход с надломленного, монотонного голоса на тихий и измученный сбил Кона с толку на пару мгновений. — Я не знаю, как ты это делаешь, Тим. Как всё это держишь в себе. Я не смог бы, меня бы изнутри сожрало заживо, если бы я не делился. — Тим стиснул его руку, и Кон поднял голову; керамическая отделка лица Тима пугала — невыразительная и тщательно вылепленная маска, не соответствующая интонации. От зрелища внутри всё оборвалось, но Кон продолжил, надеясь получить хоть какую-то реакцию: — Это было ужасно. Одно из самых шокирующих зрелищ, что я видел. Он надеялся, что подтолкнёт Тима согласиться с ним, раскрыться немного. Но Тим наклонился к нему, ничего не сказав, обвил руками, притянул к себе и прижал, водя кончиками пальцев по волосам. Кон почувствовал, как узел в груди снова ослаб от прикосновений, от того, как мазнули по лицу мягкие пряди, когда Тим уткнулся носом в его шею, куда-то за ухом. Кон сжал в ладони тонкую мягкую футболку Тима. — Ты... Ты также себя чувствовал? Руки Тима дрогнули, но его пальцы, не сбившись, продолжили прочёсывать волосы. — Всё будет хорошо, Кон. Это забудется, клянусь, это забывается. Его пальцы задрожали. Кона осенило. Он отстранился и сел. Кристально-застывшее лицо Тима глянуло на него в ответ, и Кон понял. Тим оттеснял собственные чувства, пытаясь сосредоточится на чувствах Кона и утешить его. Сердце сжалось от ярости и восхищения, от неверия в безграничную самоотверженность Тима, от вины ― он должен был понять раньше. Кон всегда обязан был напоминать Тиму, что тот не менее важен, чем другие. — Тим, прекрати. Послушай. Сейчас речь о тебе. — Он обхватил его лицо ладонями и привлёк к себе, провёл по мелким рубцам и шрамам на щеках, собравшимся за годы. Кон всмотрелся в его глаза, пытаясь пробиться через стеклянный самоконтроль, который Тим носил как доспех и как петлю на шее, что однажды его удушит. Порой Тима больше всего нужно было спасать от него самого. — Тим. Всё, что они говорили... Ты же знаешь, что это неправда, да? Ты знаешь, что нельзя верить ни единому их слову? Лицо Тима застыло мраморным этюдом, неподвижное и такое белое, что тени под глазами казались нарисованными. Но кадык дёрнулся, когда он сглотнул, и Кон слышал, как сердце Тима спотыкается и бьётся ― болезненно глухой перестук, который отдавался у Кона в собственной груди. — Расскажи мне, что чувствуешь, Тим. Расскажи, что чувствовал, пожалуйста. Лицо Тима наконец пошло трещинами и осыпалось. Он отвернулся. Уголки его рта дёрнулись вниз, искажаясь гримасой, и он зажмурился. — Я... Я не могу, Коннер. Мне нужно время, чтобы разобраться. Мне нужно время обдумать. Кровать просела и скрипнул матрац, когда Тим выскользнул из-под одеял, и сердце Кона оборвалось, рухнуло в излом посреди кладбища, которое они сами же и создали, между ними разверзлась пропасть, покатилась вниз рыхлая, истлевшая земля. Этого Кон не мог допустить. Казалось, что если Тим уйдёт сейчас, то какая-то его часть не вернётся никогда. — Не уходи. Всего лишь сиплые слова, в полумраке их спальни, всего лишь пальцы Кона, поддевшие пояс спортивных штанов Тима. Кон слабо потянул его назад. Тим опустил голову и без слов вернулся в кровать.

***

Кон болтался между сознанием и отключкой долгие часы, по ощущениям. Тим ушёл вскоре после того, как Кон заснул, и он пролежал непомерно долго, просто скучая и водя руками по смятым простыням, ещё хранящим тепло. Когда он наконец собрался с силами, чтобы взять с прикроватного столика часы и посмотреть на них, то выяснил, что уже шесть вечера. Кон перекатился на спину и ещё добрых полчаса пялился в потолок, прокручивая в голове разговор, осознавая, сколько всего нужно было сказать. «Прости», как минимум. В конце концов он так и не достучался до Тима, это и устыдило, и испугало. Кон сделал это ради него, но Тим видел только того, кто обманул его и теперь нуждается в особом внимании, чтобы загладить последствия. Интересно, сможет ли он хоть когда-нибудь понять. Когда Кон наконец с трудом поднялся, голова закружилась, и комната пошатнулась. Кон нетвёрдо вздохнул и пошёл в ванную. Умылся. Уставился на себя в зеркало. Отметил, что выглядит дерьмово, почти таким же усталым и бледным, как Тим обычно, с раскрасневшимися глазами. Провёл пару секунд, опираясь на стойку, пока живот бурчал, бесстыдно сжимаясь в мольбе. Крипто встретил его у двери спальни и гортанно заскулил. Кон похлопал его ТТК, и Крипто потрусил за ним на кухню, поджав хвост между лапами, будто прочёл настроение. Кон затормозил на кухне. Идея о необходимости готовить ужасала, но тело давно уже истратило все запасы терпения. Он ослаб и дрожал как от голода, так и от недостатка солнца, поэтому открыть холодильник удалось лишь с усилием. И когда он увидел тарелку салата с пастой, такой, который даже не нужно разогревать, с жёлтым стикером, на котором аккуратными, выверенными буквами было выведено его имя, Кон чуть не расплакался. Так он понял, что несмотря на всё, что им ещё предстоит сказать друг другу, несмотря на то, что они уже сказали, всё будет в порядке. Они вместе, вместе надолго, и, подводя итоги, важно лишь то, что они живы и вместе, и это — не изменится. Он взял в руки миску, будто в ней было живое бьющееся сердце, а не паста. Сейчас Кон чувствовал себя чуть лучше насчёт всего фиаско, и психически, и физически, но это не отменяло того, что хотя бы на обозримое будущее положение предстояло исправить. Он не сомневался, что в перспективе, через десяток лет, они с Тимом будут вместе, но это не значило, что они будут вместе счастливы. Жуткая мысль. Остаться вместе, но при этом — несчастными, было особой агонией, о которой сейчас Кону думать не хотелось. Крипто утешающе боднул его в ногу, и когда Кон присел, чтобы наконец от души почесать его за ушами, тёмные глаза, казалось, посмотрели на Кона с сочувствием. Крипто робко лизнул его руку один раз и вернулся в своё гнездо из одеял, продолжив наблюдать. Кон выпрямился и отправился на поиски, миновал пустую гостиную — плед с прошлой ночи Тим уже аккуратно сложил и спрятал — и подошёл к кабинету. Не считая случаев, когда Тима приходилось выманивать хитростью, и приступов дурашливого настроения в особо нежные минуты, Кон туда почти не заходил: кабинет был святыней Тима, построенный согласно его требованиям, синхронизированный с «Уэйн Энтрепрайзес» и даже с бэт-пещерой. Дверь была закрыта, практически изолируя звук — даже от ушей Кона. Но поблизости, когда он уже коснулся холодной ручки пальцами, «практически» как раз позволило Кону услышать, как по ту сторону сломался голос Тима. — Ты за моей спиной всё решил, Дик. Ты его ранил... ты не имел права. — Раздалось что-то, подозрительно похожее на всхлип, и паста в желудке, отвратительно свернувшись, превратилась в камень. Голос Тима капал неспешно, как густая нефть, чёрная и отливающая бензином; она просочилась под дверь и залила босые ступни, холодная, токсичная слизь, захлёстывающая с головой. — Ты его заразил тем, что мы есть. Часть его потеряна для меня навсегда — из-за тебя. Кон передёрнулся, и лёгкие свело вместе с пальцами, стискивающими ручку. Он толкнул дверь. Лакированное дерево настенных панелей и блестящий стол в другом конце комнаты выглядели издевательски правильными. Тим вздрогнул и обернулся. Его лицо было бледнее даже огромных голубых глаз, и напряжение пролегло линиями под его кожей. — Я... мне нужно идти. Я тебе перезвоню, — отсутствующе пробормотал в трубку Тим и положил её. Он распрямил плечи — каменная отчуждённая поза, повторяющая вчерашнее утро. — Тим. — Кон шагнул вперёд. Глаза Тима старательно ничего не выражали. — Дик не виноват. Ты же знаешь... ты знаешь, что я сделал это ради тебя? — Тим заметно дёрнулся. — Нет-нет, это не твоя вина. Я должен был знать, Тим. Я должен был знать, через что ты проходишь, потому что ты всегда всё замалчиваешь. — Оно того не стоило. — Тим сжал край стола. — Ничего серьёзного. Все бы прошло. — Не прошло бы ничего, Тим! — Только не снова, только не та же ссора опять. Не мог Кон оставить всё в покое и жить день за днём дальше, дальше. — Я видел, что с тобой творится. Я столько лет смотрел, как ты справляешься с кошмарами Готэма, и всегда задавался вопросами. Пытался быть рядом всё время, но я не так много могу для тебя сделать, если даже не знаю, в чём проблема. — Кон на пробу сжал-разжал кулаки, но слишком устал, чтобы та же искра гнева снова разгорелась. Тим уронил голову и осел в кресле, и во всей его позе читалась такая разбитость, что Кон поморщился. Хотелось подойти, обнять Тима и утешить, как обычно, но что-то приковало его к порогу на краю обширного, безликого бежевого ковра и плотного тумана противоречащих идеологий между ними. — Ты не должен был знать, Кон. Ты... Я с этим сталкиваюсь всё время. Я могу рационализировать и отстраняться от... ужасов положения до тех пор, пока они не перестанут влиять на мою деятельность. — Я заметил, как замечательно ты справляешься с этим в последнее время. — Кон понимал, как это мелочно с его стороны, но Тим иногда был таким слепым. Тим не ответил, просто уставился в стол, на аккуратно разложенные горы бумаг, на позолочённую ручку, которую Коннер подарил ему пару лет назад. Кон ступил на ковёр и поджал пальцы, тревожно вороша ТТК крохотные петли ткани. Тим закрыл глаза, его горло дёрнулось — он сглотнул. Кадык дрожал, будто следующие слова вытаскивали с огромным сопротивлением с самого дна пропасти между ними. — Ты никогда не будешь прежним. Это не... это не проходит. Чёрный слой грязи, прилипший к коже, шевельнулся, будто напоминая Кону о своём присутствии. — Я знаю. — Поплатился он за это дорого, но... — Я не жалею, Тим. Тим поднял голову — в его глазах всколыхнулось замешательство, отголоски ребёнка, который верил, что ничего не стóит. Кону этот ребёнок был знаком: он таился в уголках глаз Тима, выжидая, когда окружающие наконец придут к неизбежному заключению, что Тим всегда был неправильным выбором, запасным вариантом. Кон сократил расстояние между ними и шагнул к этому ребёнку. — Мне что, правда нужно тебе напоминать, Тим? — вполголоса пробормотал Кон, опускаясь на колени и обрамляя руками его бёдра, удерживая. Сквозь окно просочились слабые оранжевые лучи солнца, залив лицо Тима и руки Кона бледным золотым теплом. — Мы же поклялись навсегда, правильно? Всё, что я могу сделать, чтобы облегчить твою ношу, хоть самую малость — я никогда не пожалею об этом, слышишь? Кон чуть сжал его ноги, когда Тим не ответил, пальцы впились в толстую хлопковую ткань. Хотел бы он передать искренность своих чувств одним только прикосновением, дать ему впитаться в мышцы на бёдрах, протянуться паутиной по железу и гемоглобину в крови, растворить неверие на лице Тима. Тот смотрел на Кона, кажется, целую вечность и очень нескоро протянул руку, чтобы провести большим пальцем по уголку его рта. Незамеченный кусочек пасты остался на подушечке пальца, и Кон наклонился слизнуть его. — Ты говоришь так, будто всё легко, — шепнул Тим. Сердце Кона разбилось немножко, потому что вообще-то так легко должно было быть. — Тим... ты думаешь, я рад видеть, как ты страдаешь, пока сижу и не могу ничем помочь? Тим изменился в лице, и руки, которые подбирались понемногу к рукам Кона, вдруг отстранились. Тим обхватил себя, защищаясь. — А знаешь, как ты помогал мне, Коннер? Я был уверен, что, когда приду домой, там меня будет ждать кто-то, кто покажет мне жизнь без этой заразы. С тобой я мог забыть обо всём, потому что ты об этом не знал. — В комнате стемнело, когда проплывающая мимо туча поглотила солнце, бросив неровные тени на лицо Тима. — Так было раньше. Ты излучал свет, Коннер, а теперь его нет. Воздух вырвался из лёгких, оставив их сжиматься в вакууме, и Кон никак не мог заставить себя вдохнуть снова. Впервые у него мелькнуло подобие сожаления. Он не знал, что ответить на это, потому что никогда раньше не задумывался, что представляет собой для Тима. Тим провёл пальцами по коротким волосам на лбу Кона, печально, медленно. — Вот это я должен принять, получается? Просто потому, что я с тобой, я тебя изувечу. — Тим... — Кон подался ближе между коленей Тима, коснулся его локтей. Солнце закатилось за готэмский горизонт, погрузив кабинет в полутьму, которая только подогрела отчаяние Кона. Наползающие тени заставили ещё крепче вцепиться в Тима теперь, когда он знал, что водится там, за стенами, и вдобавок — что Тим должен туда выходить. — Как может самый потрясающий человек на свете меня изувечить? Ты правда думаешь... — Кон умолк, потому что уже знал ответ. Да. Да, Тим действительно думал, что он какая-то ядовитая скверна, приносящая горе всем, кто рядом. — Не верь этому. Забудь про все свои сомнения. Какая разница, что там тебе кажется, или, чёрт, даже если это так ― знаешь, что по-настоящему важно? Что ты нужен мне, что ты — моя вторая половина, и я не могу жить без тебя, и ты весь смысл в моей жизни. — Он склонил голову, чтобы заглянуть Тиму в глаза. — Я не думаю, что ты когда-нибудь сможешь меня испортить. Ты можешь только сделать меня лучше. Неверие так и не ушло из взгляда Тима. Плечи Кона опали. — Почему ты мне не веришь? Взгляд Тима смягчился. — Иногда почти верю. Горло сдавило, и Кону пришлось сглотнуть уродливый комок безымянной эмоции, толкающийся в нёбо, слишком сильный, чтобы быть печалью, слишком запутанный, чтобы быть простым стыдом. Он опустил голову на колени Тиму, и руки Тима машинально легли на его затылок, успокаивая. Кону всякий и каждый раз приходилось напоминать себе, что в этом нет его вины. Но чем дольше они были вместе, тем тяжелее было принимать, что комплексы Тима — крепость, которую предстоит разбирать ещё много лет. Иногда он даже задумывался, сможет ли вообще, но давил вероломный росток сомнений, пока тот не успевал укорениться. И каждый раз обещал себе, что обязательно убедит Тима посмотреть на себя его глазами. Когда-нибудь. Они замерли так, пока колени Кона не заболели, наверняка переняв уже узор ковра. Руки Тима ни разу не дрогнули, двигаясь вверх-вниз по затылку Кона, и эти прикосновения были единственным, от чего Кону стало легче, хотя так Тим всего лишь пытался извиниться за всё, в чём его подвёл. Кону хотелось возразить, сказать снова, что он не виноват, что Кон не жалеет. Но знал, что это бесполезно, и что Тим извиняется именно за это. За то, что не верит. Наконец Тим шевельнулся, и Кон поднял голову. — Мне нужно доделать кое-что по работе сегодня, — тихо сказал Тим, его пальцы пробежались по загривку Кона. Кон помедлил, но намёки понимать умел, поэтому встал и задержал ладонь на руке Тима на пару мгновений, прежде чем наконец выйти. Дверь закрылась, и Кон не знал, стало ему лучше или хуже. Что-то изменилось, встало со щелчком в новый порядок между ними, но неясно было, в чём заключаются изменения или что они значат. А может, Кон просто не хотел всматриваться глубже, боясь, что раскол между ними только стал ещё шире. Кон постарался делать всё, как обычно, отчаянно стремясь к подобию обыденности. Он выгулял Крипто. Он позвонил в Сторожевую Башню, чтобы убедиться, не пропустил ли чего-то важного. Он принял душ. Он полчаса пялился в телевизор, прежде чем сдаться. Он будто продирался сквозь патоку или ещё какую вязкую субстанцию, затрудняющую движения. Каким оптимистом Кон бы себя ни считал, ничто не могло так повлиять на него так сильно, как влиял Тим. Может, ему стоило бы разозлиться на Тима, разозлиться, потому что тот временами так усложнял всё на свете и отталкивал Кона, который всего лишь хотел чуть улучшить положение. Но так и не почувствовал ничего, кроме печали за те карты, что сдала Тиму судьба, и не смог винить Тима за то, как он пытался с этим справиться. Дверь кабинета Тима оставалась закрытой, когда Кон наконец решил, что хочет просто забраться в кровать и начать новый день. Перспектива спать одному удручала ― на задворках разума змеёй копошилась слизь, суля беспокойный сон, — но когда он постучался и спросил, планирует ли Тим ложиться, тот только улыбнулся виновато, пластиковой улыбкой, которой не одарял Кона уже многие годы, и сказал, что у него ещё дела. Кон не сомневался, что это так, но подозревал, что Тим либо увиливает от разговоров по теме, либо надеется вымотать себя настолько, чтобы отключиться побыстрее. Кон знал этот метод. Он забрался под одеяло и какое-то время пялился на потолочный вентилятор, прежде чем нашарить часы и выставить будильник на 2:00.

***

Пронзительный писк выдрал его из сна, заставив пульс беспорядочно биться. Ему потребовалось мгновение, чтобы сориентироваться; в голове всё смешалось, и разум всё пытался выпутаться из отрывистых голосов и безумного хохота, царапающего стены металлической камеры, которые быстро таяли в жёлтом свете, падающем на них через открытую дверь. — Кон? Почему будильник звенит в два часа ночи? Кон моргнул пару раз в сторону темнеющего в дверях силуэта и попытался сквозь туман мерзких снов найти ответ. Мелькнула мысль, что так он будет просыпаться следующие несколько недель. Затем он вспомнил вопрос Тима и сел, протянув руку, чтобы выключить будильник. — Ты скоро ложишься? Силуэт оцепенел, и Кон представил, как Тим закусил губу и нахмурился. — Ну же, Тим. Уже поздно. Тебе нужно поспать. — Гордость не мешала ему умолять, когда дело касалось Тима. Снова видеть Тима рядом хотелось невыносимо — касаться его, обнимать его, целовать шрам на шее и шрамы на бедре. Ему нужно было заверить и его, и себя. — Я не... я не хочу спать сегодня один. Тим вздохнул. — Я приду через минуту, только выключу всё. Кон слышал, как Тим вернулся в офис, слышал дробный перестук клавиш, затем серию щелчков от кухни, через гостиную; свет в коридоре выключился, утопив всё в темноте. Кон поёжился и вслушался. Тим прошлёпал по комнате, выдвинулся и задвинулся ящик, ткань зашелестела по коже, пока Тим переодевался. Кон раскинул слой ТТК на кровати, и Тим, опустившись на него, обернулся и бросил вопросительный взгляд. — Так я буду знать, если тебе снова приснится кошмар, — сказал Кон, и прежде чем они снова начали спорить, добавил: — Я просто хочу быть в курсе, когда тебе плохо. Особенно после всего этого. Ты не можешь от меня всю жизнь отмалчиваться. Тим лёг на спину, поднял одеяло и на пробу поводил пальцами по тонкому, смутно эластичному слою под ним. Кон чувствовал, как тянет и дёргает каждое движение. Когда Тим заговорил, он заговорил тихо и печально, и Кон скользнул рукой под одеяло, находя ладонь Тима, чтобы сплести их пальцы. — Я не собирался отмалчиваться. Я просто... не хотел подвергать тебя всему этому. Ты для этого не создан. — Всё хорошо. Мы оба с этим справимся. — Он привлёк Тима к себе, близко, чтобы можно было вжаться лицо ему в шею, ощутить тепло его тела, прислушиваясь к поскрипыванию матраца под их весом. — Но я был бы рад, если бы ты рассказывал мне больше. Тим повозился, укладываясь так, чтобы прижаться спиной к груди Кона, подставить изгиб шеи под его подбородок. Он взял руку Кона и уложил на себя, пока Кон подкладывал ему вторую руку вместо подушки. Мышцы расслабились, как размякшее масло, потому что Тим бы не дал обнимать себя так, если бы дальше всерьёз сердился. Это значило, что Тим простил и нарушение границ, и своеволие. — Я тебе не рассказывал, о чём были кошмары. Кон замер. Неужели Тим правда собирался... — Есть один... особенный. Там ты, и Дик, и папа. Стеф и все остальные... лежат мёртвые в гробах. А потом подходит моя очередь. Я не понимаю, зачем каждый раз зову на помощь, если знаю, что прийти некому. — Тим непроизвольно стиснул пальцы, и Кон, не задумываясь, прижался к Тиму крепче, закрывая его собой, инстинктивно стараясь дать ему чувство защищённости. — Это не... я к нему привык. Он давно мне снится. Но после Аркхэма... — Из-за их голосов, да? — прошептал Кон. Голова Тима скользнула вверх и вниз, чёрные волосы мазнули по лицу Кона, мягкие, мягче кистей для каллиграфии, которыми он водил по спине Кона несколько недель назад. Кон позволил себе окунуться в ощущения тел — прикосновение колена к сгибу колена Тима, редкие тычки холодными пальцами ног, и самая настоящая цельная тяжесть в его руках, которую можно было обнять всем телом. Это помогло обуздать голоса, отдававшиеся в ушах, оглушившие все чувства каких-то двадцать четыре часа назад. Дыхание Тима и его сердцебиение были единственным, что ему нужно слышать. — Я не... это не должно было так на меня повлиять, — продолжил Тим. — Я такое слышу всё время. Но, наверное... не так много и сразу. Не от стольких одновременно и не такое... злое и извращённое. — Он презрительно фыркнул на собственные слова и покачал головой, и Кон зарычал, мимолётно стиснув его крепче. — Ты серьёзно сейчас? Тебе кажется, что ты не имеешь права расстроиться? — Кон сделал глубокий вдох. — Я так разозлился, когда услышал, что они тебе говорили, Тим. Я хотел выломать им всем челюсти, чтобы ни один больше никогда не раскрыл рта. Ты не заслужил ничего из этого. — Он зарылся носом в волосы за ухом Тима и вдохнул, стараясь унять воспоминания, потому что сейчас было не время злиться. Когда мышцы наконец расслабились опять, он неспешно поцеловал плечо Тима и прижался к месту поцелуя щекой. — Не верь ни одному их слову, Тим. Это неправда. Ты не умрёшь один и не потеряешь меня снова. — Он коснулся пальцем подбородка Тима, разворачивая его к себе, заглянул в глаза и осторожно прижался губами к губам, легко потянул за нижнюю. В груди нарастало новое чувство, сильное, куда плотнее счастья, и он был благодарен за то, что у него есть Тим, кого можно обнять и защищать. Даже больше — что Тим разрешал ему. Дыхание Тима сбилось, когда он подался навстречу. Он едва слышно, отрывисто ахнул, так тонко, что Кон даже засомневался, услышал ли сам Тим. Кон отстранился и обхватил его лицо; они дальше дышали общим воздухом. — Хоть этому ты веришь? Тим вздохнул ему в губы. — Верю.