Запах грейпфрута

5 июня 1998 года Она сидела прямо на земле, прогретой палящим июньским солнцем. Покрасневшие от слёз глаза неотрывно следили за чёрно-белой колдографией: вот он замечает камеру в чьих-то руках, хмурится, а потом на его губах расцветает та самая хитрая улыбка. Он полулежит на большом диване в гостиной Слизерина, рукава форменной рубашки закатаны, галстук расслаблен, за ухом неаристократично прячется сигарета. Её Блейз. Она нашла этот снимок среди его писем, адресованных Ализе. По всей видимости, колдография была сделана на шестом курсе, ведь именно такой Блейз дерзко поцеловал её в кабинете Истории магии и запустил всю цепочку событий, благодаря которым она оказалась здесь, одинокая, лишённая привычных точек опоры и только номинально живая. Гермиона смотрела, смотрела и смотрела на одни и те же движения губ и рук, которые впечатывались в разум и память, грозя со временем заменить каждое воспоминание о нём. Сердце щемило так сильно, что проще было вырвать его к чёртовой матери, потому что колдография была вставлена в надгробие. Маги так не делают, но Гермиона настояла на том, чтобы здесь была его колдография. Такая глупая, глупая смерть! Так беспечно — забыть об условиях непреложного обета, так эгоистично — не рассказать ей всей правды сразу. Они оба — Гарри и Блейз, — проиграли в попытке защитить своих близких. Забини убил непреложный обет. Гарри погиб вместе с Волдемортом, поставив жирную точку в этой войне. Она приказала домовикам разместить могилу Блейза не в склепе, а среди его обожаемых грейпфрутовых деревьев, и, прикрыв глаза, она с удовольствием занималась самообманом, вдыхая терпкий аромат, представляя, что он жив, рядом, просто отошёл, вот-вот вернётся, и лёгкий флёр запаха грейпфрута оседал на языке горечью осознания: нет, не вернётся, оттуда не возвращаются. За её спиной раздались тихие шаги. Гермиона нехотя обернулась и встретилась с пронзительным взглядом серых глаз. Отпущенный под залог Драко Малфой стоял позади неё с бутылкой огневиски в руках. — Грейнджер… — негромко поприветствовал он, но Гермиона замотала головой, поднимая левую руку, оплетённую золотыми узорами обета-обещания. — Я Забини. — Когда вы только успели… — Драко присел рядом с ней, не жалея дорогого костюма. Они замолчали, глядя на колдографию, с которой им двоим улыбался Блейз. — Кто сделал этот снимок? — тихо спросила Гермиона. — Дафна. Девушка хмыкнула. Ревновать глупо, мёртвых — тем более. — Как ты? — Драко посмотрел на неё, откупорив бутылку. Сделал большой глоток, пролив несколько капель прямо на рубашку. — Будешь? Гермиона опустила голову. Новая порция слёз заскользила по щекам вниз, чтобы сорваться с подбородка и упасть на сдавленную ставшим тесным сарафаном грудь. — Если бы было можно, я бы осушила, наверное, все запасы вина на вилле, но… — она глубоко вдохнула. Будто бы готовилась к прыжку в ледяную воду. — Мне нельзя… — её рука инстинктивно прижалась к животу. Драко внимательно посмотрел на девушку. Казалось, что Грейнджер нисколько не изменилась, разве что немного прибавила в весе. — Мерлин… — Драко сделал ещё один глоток огневиски. Поморщился. — Его? Гермиона молча кивнула, теснее прижав к себе ладонь. Она прикрыла глаза. На кончиках ресниц зависли крошечные бусинки слёз. — Мальчик? Она снова кивнула. — Четвёртый месяц пошёл… — зачем-то уточнила Гермиона. Они замолчали. Драко пытался осознать полученную информацию, Гермиона — отложить слёзы на попозже. — Блейз… он знал? — Нет, — Гермиона замотала головой. — Я… я тоже не знала. Просто не до того было, знаю, это так странно звучит, но я поняла это совсем недавно. А он ведь как чувствовал, Малфой. Ритуал этот провёл… чтобы всё досталось мне, — она не сдержалась. Заплакала. — А мне зачем мир без него, Малфой? Зачем? — она зарыдала в голос, и Драко, придвинувшись ближе, обнял её за плечи. — Каждое утро просыпаюсь и думаю… Блейза нет… Грейпфрутом пахнет, а его нет, — она уткнулась Малфою в плечо, пропитав его рубашку своими слезами. — Оно так сильно болит, Драко, сердце, так болит. Мне иногда кажется, вот, ещё немного, вдруг не проснусь, но я просыпаюсь, каждый чёртов день просыпаюсь, а он… он… — она зашлась. — Лотти! — Драко позвал домовика Забини, который тут же материализовался рядом с ними. — Принеси успокоительного мисс. — Не мисс, а синьора, — поправил его эльф и испарился, моментально вернувшись со склянкой в руках. Драко похлопал плачущую девушку по плечу. — Давай, Гермиона, пей, — она мотала головой, уворачиваясь от склянки. — Он бы хотел, чтобы ты выпила. Тебе нельзя так рвать свою душу, ну подумай о малыше! — Драко проследил за тем, как девушка медленно глотает горькое зелье. — И сидишь ещё на голой земле беременная. Он бы тебя прибил. — С-согревающие чары, — заикаясь, сказала девушка. — О, ещё не совсем рассудка лишилась. — Я жива только из-за него, — она снова прижала руку к животу. — Если бы не он… я бы… я бы за ним… Это невыносимо, Драко, — она стёрла слёзы со щёк. — Глупая случайность, такая глупая… — Вся наша жизнь — череда глупых случайностей, — он сделал ещё глоток огневиски. — Пойдём, Гермиона, тебе правда нужно себя беречь. — Я не хочу никуда идти. Я хочу быть здесь, с ним… Драко потянул её вверх, заставляя встать. Положил руки на плечи, немного встряхнул. — Посмотри на меня, Грейнджер… — Моя фамилия Забини, — резко перебила его Гермиона. — Я ношу его наследника, — она одарила Малфоя таким воинственным взглядом, что на долю секунды ему стало страшно. — Тогда я буду звать тебя просто по имени. Гермиона, — он заставил её смотреть в глаза. — Не ты одна его потеряла… у меня тоже болит. Так вот, Гермиона, посмотри на меня, — Драко обхватил пальцами её подбородок. — Он не здесь, — Малфой махнул рукой в сторону надгробия. — Он тут, — его рука легла в район солнечного сплетения, туда, где билось её истерзанное сердце. — Тут он будет жить, пока живёшь ты, пока будет жить ваш ребёнок. Я сам не верю, что такое говорю, но почему-то верю в это. — Я боюсь, я не справлюсь, — прошептала Гермиона, — как я буду… совсем одна. Драко покачал головой, словно не соглашался с её словами. — Мы с ним, конечно, никакие ритуалы не проводили, но когда-то очень давно договорились, что станем крестными нашим детям. Я хотел бы… Если ты не возражаешь, конечно, я бы хотел выполнить тот юношеский договор. — Вариантов у меня нет, — она пожала плечами, — но ты ведь не обязан… тем более, — она усмехнулась как-то зло, — мальчик очевидно будет полукровкой. — Какое это теперь имеет значение? Это сын моего лучшего друга. До вас я в принципе особо не верил, что так бывает. Я видел воочию, что с ним делали эти чувства, Гермиона, это было пугающе и прекрасно. Пугающе — потому что такого Блейза не знал никто, а прекрасно… потому что в эту любовь хотелось верить. — Он рассказывал мне. Об отце. Знаешь, я тут подумала… может, это какое-то родовое проклятие? Из-за которого все женщины Забини вынуждены растить сыновей в одиночестве. Они медленно направились в сторону виллы, окрашенной лучами засыпающего солнца, и Гермиона снова ощутила влагу на щеках, ведь Блейз Забини ассоциировался у неё с красно-оранжевой осенней листвой и янтарём; тёплым чаем с корицей и золотом предзакатного неба. — Я расскажу ему всё, — сложив обе руки на животе, сказала Гермиона, — каждую мелочь о Блейзе, которую вспомню. Покажу как можно больше воспоминаний. Он обязательно должен узнать, каким замечательным был его отец. Я ведь права? — Ты права, Забини. Бесконечно права.