Пять ступеней до Рая

Sadie – Rosario Rymenesko – esht kau nyndzhe

      Всё повторяется. Жизнь слишком короткий замкнутый круг. Разомкнуть его - значит нарушить привычную последовательность событий и мыслей, расширить его, значит сбиться с предначертанного пути хотя бы единожды. Но даже самое яркое противостояние и бунтарство может остаться незамеченным, если будет неправильно выбран срок для него. Подходящее время, когда тонкая грань круга становится похожа на нить шелкопряда, случается лишь единожды за всю жизнь.       Зная, что до полуночи остались считанные минуты, девушка нервно постукивала пальцами по изысканному витражу, украшавшему дверь кареты, и вслушивалась в мерный топот копыт. Казалось, карета движется слишком медленно, будто нарочито замедляясь и не давая ей успеть в положенный срок добраться до нужного места. Будто предлагая передумать, пока не поздно, но она уже всё успела решить для себя. Хотелось накричать на кучера, прося его гнать лошадей во всю мощь, но манеры и должное поведение не позволяли. Кусая губы и лишая их последнего очарования алой помады, Такеру принималась накручивать на украшенные многочисленными перстнями тонкие пальцы тёмные локоны, что непослушно выбивались из незамысловатой причёски. Едва достигая плеч, они всё равно умудрялись мешаться своенравной обладательнице, за что сейчас и могли сполна поплатиться, оказываясь обвитыми поверх драгоценных камней и изысканной ковки золота. Ей хотелось разбить окно, выбраться через него на крышу и сменить неспешного возничего или же вовсе украсть одну из лошадей, впряженных в шестёрку, но пышная юбка корсетированного платья, как и хрупкость высоких каблуков, подобно изящному плену заставляли девушку оставаться на месте, покорно дожидаясь завершения этого нудного путешествия на мягком сидении с бархатной накидкой.       И, как назло, у Такеру не было даже возможности выглянуть в окно – цветастые стёкла сплетались в единый рисунок - красивый, но совершенно бесполезный сейчас. Ей хотелось видеть луну, наслаждаться её девственно-чистой белизной до того момента, когда с первым ударом часов, знаменующих наступление полуночи, не окрасится она в опасно-алые тона. Хотелось ещё раз вдохнуть воздуха, пропитанного спокойствием и свободой, но даже подобная мелочь оставалась недоступна до момента, когда карета наконец остановилась, и испуганно фыркающие кони замерли на месте. Им не нравилось это место, как и кучеру, что поспешил открыть дверку и помочь спуститься юной особе. Шипя от собственной неуклюжести, вызванной массивным каркасом юбки, девушка ступала на вымощенную тёмным камнем дорожку, что вела к замку через немалых размеров аллею, засаженную плакучими ивами. Совсем ещё новый, не успевший пропитаться таинственной атмосферой и обрасти десятком легенд, он манил к себе так сильно, что Такеру уже не могла видеть натянутой улыбки прощающегося возничего и лишь раздраженно повела обнаженными лопатками, чувствуя, как человек на прощание посмел её перекрестить. В растущем раздражении хотелось обернуться и сломать ему руку за такую дерзость, но… он ведь не знал. Он боялся этого места, как и все жители лежащего неподалёку городка, что предпочитали обходить чрезмерно тихое жилище неизвестного хозяина стороной.       Лязг витражей от захлопнувшейся дверки и мгновенно перешедшие на рысь кони лишь подтвердили очевидную догадку девушки. Страх всё ещё правил этим миром, да и ей самой было не по себе ступать под навес высоких древ, что дышали свежестью ночного ветра. Плети их гибких ветвей танцевали, взлетая от каждого нежного касания их невидимого гостя, несмело прикасались к обнажённым плечам Такеру и вызывали у неё нечто, определённо напоминающее симпатию.       – Salix chrysocoma, – прошептала она, почти любовно касаясь ближайших веток, и многочисленные браслеты на руках отозвались тихим звоном, напоминая, что медлить больше нельзя. Эхо разносило по саду торопливый стук каблучков, смешивая его с шелестом веток и далёким шумом воды – ручей или же фонтан был незаметен входящим, но воздух был пропитан освежающей влагой в той же мере, что и нарастающей тревогой.       Массивные двери главного входа были закрыты, но это совершенно ничего не значило – здесь были рады каждому гостю, и стоило Такеру подойти чуть ближе, как она сама смогла в этом убедиться. Не издав ни звука, створки распахнулись вовнутрь, заливая каменные ступеньки холодным светом. Одна. Вторая. Поднимаясь всё выше, Такеру посмела лишь единожды обернуться назад, любуясь собственной тенью, рождённой светом молочно-белой луны. Тенью, которой не было. Четвёртая. Пятая. Вдох свежего воздуха должен был придать сил, но нагонял лишь тоску.       А внутри музыка летящей змеёй огибала высеченные из мрамора колонны. Скрипка плела тихий узор по небрежно-вольному бою струнных, и сильный голос вторил ей, не заглушая, но дополняя и сливаясь с её песнью в единое целое. Пары и целые группки богато одетых гостей словно тени скользили по просторному залу. Кто-то только начинал танцевать, иные спешили укрыться в укромных местечках у стен, где пышно цветущие кусты в огромных вазонах прятали от посторонних глаз небольшие диваны и кресла.       Такеру морщилась презрительно, едва ли не утопая в окружающей её роскоши, где пышные наряды гостей мешались с золочёными узорами зала в единое цветастое пятно, тысячи огоньков расставленных повсюду свеч дарили столько света, сколько не было подарено и кострами инквизиции в прошлый раз, когда алая луна озарила мир своим безумием. Но куда более неприятным было не это кричащее богатство обстановки, а осознание – гости здесь не все равны в своём положении: рабы и их хозяева, куклы и кукловоды, хищники и их ручная закуска, приведённая с собой в красивой упаковке, предназначенная для небольшого хвастовства перед другими до очевидного исхода. Плывущим шагом пробираясь к противоположной стене от входа, Такеру могла заметить, как одна из таких жертв – совсем юная девушка в бежевом платье, расшитом золотыми нитями, слишком сильно сжала в руках бокал с вином. Должно быть, она, не до конца очарованная мертвенной красотой старших существ, понимала свою участь, а оттого невольно ускоряла её. Раздался хруст ломающегося хрусталя, не звон, а именно хруст, подобный звуку ломающейся шеи. Алая влага выплеснулась на девственную чистоту платья, окропляя его хмелем, но дело было даже не в вине. Такеру хотелось не верить самой себе, спасать девушку, безумно руша продуманность всего плана и выдавая себя, но слишком ярок был запах крови, что, казалось, разом наполнил весь зал. Музыка продолжала литься меж массивных колон, но надрывная нотка, проскользнувшая в ней, как и чрезмерное внимание гостей к одной единственной кукле, на мгновение лишили гостей масок, показывая, какие роли и кому здесь отведены. А после пугающе спокойный обладатель неосторожной девушки неспешно поднялся и, держа её за не пораненную руку, удалился в ближайшую пустующую комнату. Кукле было страшно – нелепо выглядела она теперь в богатстве собственного убранства и совершенно не хотела следовать за ведущим её мужчиной, но неуверенная попытка сопротивления закончилась весьма печально.       Хруст.       Такеру видела, как искривилось болезненной гримасой лицо незнакомки, как подобно сломленному дереву сгорбился её стан, а стук каблуков сменился скрипом, когда хозяин, не выдерживая, принялся волочить её за собой. Во взгляде его, лишь единожды случайно пересёкшемся со взглядом Такеру, были раздражение, жажда и доля неприкрытого превосходства. Он будто бы немо говорил о своей свободе, гордо заявлял о том, что может поддаться инстинктам, выпивая подвластную ему жизнь в любой момент.       Когда дверь за ним и девчонкой захлопнулось, напряжение в зале вновь сменилось пьянящей атмосферой неспешно текущего веселья, сделавшие было шаг навстречу чужой жертве гости вновь обрели контроль над своей жаждой. Смеялись, шутили, переговаривались вполголоса и делили меж собой ставки – символично использованные золотые монеты теперь расходились по рукам тех, кто угадал имя первой не выдержавшей жертвы. Такеру, к собственному сожалению, знала эту игру, как и знала, что следующие ставки делали на человека самого стойкого, того, кто дольше прочих задержится на этом бале мертвецов, выигрывая для себя права на свободу. И заключенные в плен чужого веселья мужчины и женщины верили в этот шанс на спасение, не зная, что такового просто не может быть. Эта была не та игра, где все условия соблюдались честно.       Понимая, что на неё – замершую почти в центре зала – начинают заинтересованно посматривать со всех сторон, Такеру лучезарно улыбнулась и почти танцующей походкой направилась вперёд, подхватывая с подноса одного из слуг бокал с вином, но не смея сделать и единого глотка. Оставляя хрусталь вместе с его содержимым уже у стены, пряча бокал в вазе с россыпью диких роз, она поранилась об острые шипы. Всего одна царапинка проступившая на белой коже могла бы привлечь к ней излишнее внимание, но поспешно прижатая к прохладе губ рука успела пьянить лишь её – не желающую признавать собственной слабости. Прикрывая глаза и делая пару глубоких вдохов, Такеру отгоняла от себя картинки чужого, не увиденного настоящего. Вот тёмноволосый мужчина, наверняка граф, выпускает из стальной хватки руку своей куклы, позволяя ей опуститься обнажёнными коленями на мраморную твердь. Вот идёт к ней неспешно, глядя в умоляющие глаза, огромные от страха, смешанного с восхищением, опускается рядом, оглаживая алость точёных скул, шепчет какие-то извинения бездумно, гипнотизируя словами и расслабляя. А в следующий миг белоснежные лезвия клыков пронзают сладкую кожу и трепещущую жилку под ней.       Хруст.       Такеру вырвалась из видения за секунду до того момента, когда её собственные клыки коснулись руки. Ранка уже успела затянуться, но только внешне - в душе самый яркий и болезненный шрам не заживал никогда, продолжая мучить своей болью и необходимостью быть как они. Но теперь боль рождала не слабость – гнев, за которым крылась немалая сила и жажда найти ту, кто была повинна в этой бесконечной муке. Найти и отомстить за потерянный покой и обретённое бессмертие. Острые коготки сжатых в кулаки рук едва не пронзили нежную кожу, но хватка вовремя ослабла, напоминая, что в этот раз гнев сможет найти желанный выход.       Они называли её Королевой мёртвых. Бесконечно богатая и щедрая, она устраивала пышные празднества с той же частотой, что и ночь сменяла яркость дня. Воздавая честь бессмертию и неумирающей красоте, она собирала вокруг себя преданных существ, готовых в любой момент встать на её защиту. Ослеплённые хмельной жизнью, они наверняка даже не могли понять, что в монотонности повторяющихся ночей нет ничего, кроме пьяного смеха и не утихающей мучительной жажды, лишь частично заглушаемой кровью живых существ. Вино текло рекой, пряча за собой следы куда более опьяняющей солоноватой влаги, пряча за собой понимание, за которым люди превращались в жаждущих чужой смерти монстров.       Проскальзывая на второй этаж мимо немых охранников – каменных статуй горгулий, что были расставлены всюду, Такеру кривилась звонкости собственных каблуков, пробуждающих эхо. И начатый было подъём по закруглённой лестнице становился всё медлительней, первоначальный порыв спадал – его заменяла осторожность, за которой в каждом звуке виделась опасность. Вряд ли второй этаж был предназначен для незнакомцев и их наглого вторжения - об этом говорила тишина, буквально стекающая по ступенькам, которых оставалось не так уж много. На пятой Такеру подавила в себе желание развернуться и отправиться прочь, на четвёртой - прикусила губу, стараясь не вскрикнуть после резкого свистящего шума раздавшегося вдалеке, на третьей – задумалась, сможет ли свершить задуманное. Или же струсит в последний момент, обрекая себя на позор перед возможной смертью. Вряд ли Королева почитала своих несостоявшихся убийц в той же степени, что и прочих гостей. Стараясь не думать о печальных исходах и проявлении слабости, последние две ступени Такеру осилила разом, едва не спотыкаясь о чертовски неудобный подол длинного платья.       Теперь перед её взором представал небольшой коридор с несколькими дверьми на выбор. И хоть девушка предполагала, что пафоса Королевы хватит для выделения её собственных покоев среди других помещений… она ошиблась. Успокаиваясь и разом выдыхая из груди весь воздух, она принялась на свой страх и риск поочерёдно проверять комнаты, левой рукой открывая двери, а правую не убирая с серебряного кинжала, спрятанного за пышными складками юбки. За первой дверью оказалась просторная библиотека - большая, но достаточно открытая, чтобы сразу понять, что она пуста. Вторая комната вообще не была заставлена мебелью - пыльная и не обжитая, она скрывала в своём сумраке лишь несколько зеркал, наспех закрытых кусками белой ткани, что развивалась в порывах заплутавшего ветра, обнажая отражающие поверхности. Недоумевая, зачем не имеющему отражения существу вещь, подобная зеркалам, Такеру чуть более уверенно последовала дальше. Открывая следующую дверь, она прижала ладонь к рукам, не желая выдать удивлённого возгласа, и поспешила закрыть её вновь. Пары секунд было достаточно, чтобы уловить происходящее действо и запечатлеть его в своей памяти. Молочная белизна полупрозрачной кожи невероятным образом гармонировала с золотом завивающихся в крупные локоны волос, что отражали в себе холодные блики множества свеч, расставленных по спальне. Запрокинутая назад голова мужчины позволяла змеящимся прядям скользнуть на спину. С его губ, приоткрытых в немом сладостном крике, срывались едва слышимые выдохи, которые становились отчётливей, стоило лишь обнимающим поясницу рукам сжать его крепче. Когти впивались в бархатную мягкость тела, клеймя его. И мужчины двигались в едином ритме, завораживая красотой своей запретности, заставляя Такеру ещё какое-то время помнить, представляя их перед собой.       На самом деле оставлять свидетелей, которые в любой момент могли обратиться защитниками, было плохой идей, нужно было вернуться и убить их обоих, пока сплетённые в танце любви тела ещё не превратились в машины для убийства. Нужно было, но Такеру не смогла вмешаться в чужую близость, слишком интимную для чужого глаза, и слишком чистую для того, чтобы воспользоваться ей. Вместо этого она открыла дверь следующей комнаты и, уже не надеясь найти Королеву, оторопела от вида огромных размеров ванной. Она не могла оценить всего богатства обстановки, отмечая для себя лишь преимущественно тёмные тона стен, тяжелых штор и мягкого ковра, устилавшего пол и глушившего её неторопливые шаги. Всё внимание было украдено центром комнаты, где огромная ванная, наполненная до краёв тёмной, почти чёрной влагой, тянула Такеру к себе подобно огню свечи, что манит заплутавшего мотылька. Она понимала, что это ловушка. Догадывалась, что предназначена она именно для неё, но уже ничего не могла с собой поделать, подходя всё ближе, теряя себя и слыша отголоски праздника где-то далеко, будто не в этой реальности. Опасность отдавалась в висках приглушенным стуком, но это ничего уже не могло изменить.       – Голодная совсем, – и даже жалость ночной птицей промелькнула в этом ледяном тоне, – наверняка опять перебивалась лесной дичью, но… что тебе с беспомощных зверей? Они ведь не так прекрасны, как… нечто иное.       Она играла, появлялась неожиданно и в тоже время так ожидаемо. Недоговаривала фраз и во все глаза следила за охотницей, что в один миг стала добычей. И дело было даже не в серебряном лезвии кинжала, что всё ещё был прижат к нежной коже шеи, а в потерянном взгляде Такеру. Она чувствовала иную силу, удерживающую её здесь, куда более мощную, чем острие опасного оружия.       – Кровь… – обронила она хрупко, едва слышимо. Так багряная капля касается земли, напитывая её чужой жизнью, так иссякает чужая сила, обращаясь в алый эликсир вечной молодости и вечного проклятия. Даже в мгновениях от смерти Такеру думала уже не о ней и даже не о прохладе вольной руки Королевы, что самыми подушечками пальцев обнажала её плечо от пышного наряда. Жажда застилала глаза, затмевая даже обжигающее касание поцелуя, оставшееся на плече невидимым клеймом, и даже мысли о стыде таяли, как и понимание, что проделанный поиск и путь становились бессмысленны, разбиваясь о банальное желание крови. Хотелось просто упасть на колени перед ванной, сложить ладони лодочкой и, жадно зачерпывая влагу, подносить её к трясущимся от предвкушения губам. Хотелось…       – Керу, необязательно быть такой скромной, – насмешка в голосе, и собственное имя пронзило насквозь, веселя женщину ещё больше. Она засмеялась уже более открыто. Дрогнувшее на шее Такеру лезвие едва ощутимо царапнуло кожу, а после и вовсе исчезло. За мнимой свободой последовали крепкая хватка и значительная встряска, от которой часть украшений осыпалась на пол. Что-то сорвалось в ванную, поднимая алые брызги, что-то звонко ударилось о её край, соскальзывая в мягкость ворсистого ковра. А после Королева, переставая играть из себя хрупкую леди, одним рывком отправила гостью в ванную, заставляя ту с головой окунуться в теплый эликсир чужих жизней, невольно глотая его и… не желая ограничиваться лишь случайными каплями, позволяя себе пить желанный сок уже иначе – грязно, жадно, но, наконец, убивая в себе ощущение захватывающей душу смерти.       – Ты безумна, тут же десяток невинных жертв, – не смогла удержаться от комментария девушка, продолжая наслаждаться этими жертвами, впервые поднимая взгляд на Королеву. – Ты слишком расточительна, Ясунори, именно по этой причине тебе лучше будет умереть. Десяток людей ради одной наполовину пролитой ванны…       – Два десятка, если быть более точной, – поправила девушку Ясу и стряхнула с платья алые капли, задерживая испачканные пальцы у чувственно приоткрытых губ. Королева сделала ещё один шаг, и шлейф её платья цвета спелой черешни опасливо зашуршал. – Сейчас люди стали не такими, как раньше… Тонкие и почти безвкусные, так что пользуйся моей щедростью, пока позволяю.       – Не думай, что эта уловка изменит мой настрой, – обиженным волком, жаждущим отмщения, смотря на Королеву, Такеру, полностью вымокшая, пыталась выбраться из ванной. Первым делом освобождаясь от бесполезных туфель, а после и от неподъёмного каркаса юбки, срезая его всё тем же кинжалом, чудом не поранившим её во время падения.       – Не думаю, – Ясу вновь смеялась, встряхивая копной длинных прямых волос, увитых жемчужными нитями. Темный макияж лишь подчёркивал бледность лица и острые грани скул, которые придавали Королеве неизменно хищный вид, в то время как в глазах сияли озорство и безуминка, заметные даже после того, как расплескавшаяся кровь затопила большую часть свеч на полу. – Но ведь всегда можно тешить себя хотя бы крохотной надеждой на иной исход. Не так ли?       – Можно, – робко улыбнувшись, согласилась Такеру и, продолжая улыбаться, позволила Королеве помочь ей подняться из крови на порядком испачканный ковёр. Их тонкие руки сплелись в крепкой хватке, где залитая сладкой влагой рука Такеру пачкала белоснежно-чистую руку Ясунори, но та даже не покривилась подобной мелочи, притягивая девушку ближе и затягивая её в объятия.       – Ты так мила в своей улыбке, люблю твои ямочки на щеках, – прикасаясь испачканной рукой к лицу девушки, второй она продолжала обнимать её за плечи. Скользким и липким было это объятие, пьянящий запах крови продолжал дурманить разум, и Такеру впервые позволила себе рассмеяться в ответ, чуть откидывая голову назад, ничуть не противясь настойчивости чужих губ, поцелуем оставшихся на шее. Второй поцелуй, более уверенный, коснулся подбородка, а третий Такеру перехватила сама, приоткрывая губы навстречу. И первое же невинное касание распалило жар, заставляя смыкать объятия, дарить в ответ ещё больше ласки, едва ощутимо прикусывая пухлость чужих губ, срывая учащённые выдохи и таинство не обретённых стонов. Ясунори не прикрывала глаз, наслаждаясь лицом девушки перед собой, запачканным и в то же время таким прекрасным в своей чистоте. Играющая роль справедливой воительницы ранее, сейчас она прикрывала глаза, отдаваясь чужой власти, греющей даже лучше любых вин и крови. Она тоже прикрыла глаза, позволяя себе капельку вольности, за что тут же и поплатилась, ощущая холодную сталь серебра, пронзившую её меж рёбер и метящих в самое сердце. Нахлынувшие ощущения можно было бы назвать болью, если бы Ясунори ещё умела чувствовать боль. А Такеру, отстранившись, продолжала дарить ей невинную прелесть улыбки, успевая повторить решительные удары ещё несколько раз, прежде чем отскочить на безопасное расстояние от оседающей на пол Королевы.