Одиночка

      Да, есть такая фигня в этом диснеевском мультике с оленем. Знаете, тот, что ещё с кроликом, скунсом и матерью, которую убивают в первые двадцать минут. Да, они говорят об этой фигне, пока птицы будто под наркотой, а весь лес начинает ебать сам себя, потому что эй, Мать Природа та ещё озабоченная шлюха.       Он не помнит определённого слова для этого. Микки помнит, как, будучи ребенком, думал, что это было довольно глупо — то, как они заставляли верить, что животные тоже влюбляются. Даже в возрасте пяти лет он знал, что всё это — дерьмо собачье. Если люди не влюбляются, с какого тогда хуя этим заниматься бурундукам?       Но по какой-то чёртовой неизвестной ему самому причине Микки часто смотрел этот мультфильм. Смотрел его снова и снова, пока у них не сломался видеомагнитофон. Мэнди никогда не видела его, и иногда… иногда Микки чувствовал себя виноватым в этом, потому что мультфильм вполне мог бы ей понравиться. Малыш-оленёнок теряет свою мать, а затем влюбляется в милого и доброго оленёнка с красивыми глазами и смотрит на него так, будто он чёртов супергерой. Обычно это и нравится маленьким девочкам.       Как бы то ни было, этот мультфильм так и остаётся тупым. Микки просто-напросто ностальгирует по ушедшим годам. ~       Он не думает о том, что случается, когда его время подходит к концу. В любом случае, у Микки никогда не получалось планировать заранее, да и к тому же, здесь всё та же херня, только правил меньше. Ему не нужно быть хорошеньким с мудаками, которые думают, что он грязь, и ему уж точно, блять, не нужно каждый день считать сигареты, чтобы протянуть до конца недели с одной пачкой.       Ему стукнет семнадцать через два месяца, но, если честно, он в полнейшем шоке, что у него заняло столько времени, чтобы добраться сюда.       Микки также не думает о том, что случилось до того, как произошло всё это дерьмо. Думать о том, что всё это плохо, заставляет его сжиматься, а кожу — горячиться. Он убеждает себя, что всего-навсего быть подстреленным — то ещё дерьмо.       Всё остальное… что ж. Он держит это закрытым в коробке — такой, с большим позолоченным замком и ключом от него, как пиратская сокровищница. Она до охуения тяжёлая, и её тяжело открыть: Микки открывает её лишь посреди ночи, когда его нога буквально горит, а его сокамерник храпит, словно проклятая бензопила.       Он прижимается к стене, упирается руками в холодные бетонные блоки и думает о нежной коже, милой улыбке и словах да и пожалуйста. Думает об идеальном румянце, о вкусе пота и о том, как у него слегка сводит живот прямо перед тем моментом, когда его вот-вот поцелуют.       Микки думает обо всём этом, а затем снова хорошенько крепко-накрепко закрывает эту коробку.       Он лишь мечтает о возможности выкинуть её ради своего же блага. ~       Микки слышит слова о том, что к нему посетитель, — первые слова из всего обращённого к нему предложения — и на жалкую и бессмысленную секунду он надеется. Эта чёртова коробка дребезжит в его глупой груди, и он надеется. Но надежда ещё никогда его ни к чему не приводила, так что он качает головой, бормочет «Ты ёбаный мудила» себе под нос, пока ковыляет, словно калека, до комнаты посещений.       Краем глаза он замечает рыжие волосы в момент, когда заходит в дверь и практически не производит никакого впечатления.       Воздух покидает его лёгкие, и Микки осознаёт, что просто не может. Блять, он не может этого сделать, не здесь, не сейчас. Иисусе, это кажется таким неправильным — видеть Галлагера за этим стеклом, буквально отгороженного от всех этих мразей в этой дыре. Это не его место.       Микки не может смотреть ему в глаза, или же он рискует сказать ему какую-нибудь глупую-глупую хрень. Он пытается изо всех сил, пытается притвориться, что Галлагер — просто какой-то парень с улицы, решивший к нему заскочить. Но Микки не может не оглядеть его, не задуматься о том, всё ли ещё его кожа пахнет мятой, всё ли ещё у него на бедре сохранился синяк после того, как Микки…       — Я скучаю по тебе, — говорит Галлагер, склонив голову так, будто думает, что кто-то ударит его за то, что он произнёс это вслух. Будто Микки ударит его, и да, ему бы этого хотелось. Хотелось бы ударить его и сказать больше никогда не приходить сюда и не заставлять его хотеть то, чего он иметь не может, чего у него никогда не будет.       Он бы ударил Галлагера, а потом опустился бы на колени.       — Убери руку от стекла, — рычит он, когда Галлагер прикасается к перегородке пальцами, потому что этого он выдержать не может. И кстати, Галлагер улыбается... сладко, загадочно, будто бы в этом помещении только они. Будто бы их двое во всём мире.       Микки ненавидит моменты, когда его сердце выпрыгивает из груди. Это всегда значит, что он боится.       — Мне нужно идти, ну, знаешь, посещение ограничено по времени, — говорит он, пожимая плечами. Он начинает класть трубку, только Галлагер говорит: — Я буду ждать. Ладно?       Он говорит это тем же тихим голосом, плечи всё ещё поданы вперёд, но его улыбка смягчается. Перед глазами Микки вспыхивает воспоминание закрывающихся глаз Галлагера, когда он наклонился, чтобы поцеловать его в заднем складском помещении, отчаянно и порывисто, будто кто-то пытался смутить взглядом солнце. Да к хуям всё это, если бы только Микки мог от этого отказаться.       Ладони, держащие трубку, начинают потеть. Это может закончиться прямо сейчас, но не то чтобы — не то чтобы это что-то значит, нет, но… он мог бы сказать что-нибудь дерьмовое, что смогло бы выудить эти глупые идеи из головы Галлагера и заставить его перестать так уж усиленно стараться. Он мог бы заставить Галлагера перестать смотреть на Микки так, будто он того стоит.       Вместо этого Микки отворачивается, уставившись в пятно на ковре, и шепчет:       — Похуй, — и с грохотом кладёт телефон. ~       Микки никогда прежде не мечтал, но этой ночью это произошло. Он представляет, будто он в комнате Галлагера, даже несмотря на то, что он никогда её не видел и не увидит. Стены нежно-голубого цвета, серый ковёр, а кровать застелена тёмно-зелёными простынями. На нём, как и на Галлагере, нет майки, но воздух кажется слишком горячим. Микки не может дышать, склоняя голову, чтобы вновь взглянуть Галлагеру прямо в глаза.       — Ты хочешь меня? — спрашивает Микки, хотя его горло сдавливает, и слова не выходят такими простыми, какими он бы хотел их слышать.       Галлагер одаривает его этой милой кривоватой улыбочкой, той, от которой он выглядит одновременно по-ребячески и в то же время до охуения сексуальным.       — А ты хочешь меня? — шепчет он в ответ настолько близко, что дыхание опаляет губы Микки, а их кожа едва ли соприкасается.       Микки чувствует себя так, будто тонет или, может, тает, испаряясь в горячий-горячий воздух. Он понимает, что он тяжело дышит, а в штанах у него нехилый стояк. Он хочет дотронуться до себя, но руки слишком тяжёлые.       — Я не обязан отвечать на это.       — О да, обязан. Просто скажи.       — Я, блять, уже готовенький, разве не видно?       Рука возносится к его лицу, и указательный и большой пальцы обрамляют его подбородок. Галлагер запрокидывает его голову назад, медленно, но, тем не менее, настойчиво. Блять, Микки и забыл, насколько большие у Галлагера руки.       — Скажи это, — выдыхает Галлагер, и резкий мимолётный укус нижней губы заставляет его застонать, заставляет содрогнуться и разбиться на кусочки, потому что, к чертям всё это, именно это Йен Галлагер с ним и делает.       — Блять, — хныкает Микки, крепко цепляясь за плечи Галлагера. — Блять, я хочу этого, просто, просто…       — Да, — стонет Галлагер, и Микки вновь хнычет, в этот раз с облегчением, когда он толкает его на кровать.       Их джинсы исчезают, и неожиданно Микки думает, что лучше бы здесь оказались презервативы вместе с лубрикантом, иначе он сойдёт с ума. Он начинает переворачиваться на живот и раздвигать ноги, его член уже сочится смазкой, но Галлагер надавливает рукой между его лопатками и говорит:       — Нет, ты заберёшься на меня. Хочу видеть тебя.       Микки сглатывает. Они не делают это так. Он не хочет так, потому что тогда… тогда он не сможет спрятать это.       — Я не могу, — шепчет он. Микки склоняет голову, чувствуя себя так, будто его сердце сейчас выпрыгнет через горло, а его кожа слишком плотно натянута.       Он чувствует быстрый поцелуй у себя на виске.       — Да, ты можешь, — шепчет Галлагер в ответ. — Просто повернись. Я понял.       Микки задыхается, что звучит словно глупый девчачий возглас, будто он, блять, плачет или ещё что, Иисусе, но он подчиняется ему. Он переворачивается, а затем Галлагер притягивает его к себе на колени. Его ноги разведены по сторонам от его бёдер. На Галлагере нет презерватива, но теперь это, кажется, неважно.       — Ну же, — говорит Галлагер с этой глупой маленькой ухмылкой, и Микки не может сказать «нет».       Он пытается сдерживаться, стискивает зубы, когда толстый член Галлагера проскальзывает внутрь. Он обожает этот первый, начальный толчок, ощущение наполненности и растянутости, но он может обожать его и будучи спиной к Галлагеру. Микки может закрыть глаза и подумать «Да», пока Галлагер не знает об этом. Но сейчас Галлагер уставился на него, весь раскрасневшийся, с огромными глазами и такой милый, даже когда его бёдра двигаются, и он вжимается в Микки на всю длину. И так чертовски хорошо; рот Микки открывается до того, как он может себя остановить.       — О, блять, я… — он закусывает изнутри губу, задерживает дыхание, но руки Галлагера падают ему на бёдра, и он вбивается в него, сильно и быстро. Микки снова стонет, достаточно громко, чтобы его горло буквально завибрировало, достаточно громко, что сам звук заставляет Галлагера, задыхаясь, смеяться, а затем он говорит:       — Да, дай мне услышать тебя. Расскажи, каково это.       — Х-хорошо. Ты такой… Боже, я просто, я… — руки Микки взметаются и приземляются на живот Галлагеру, пальцы растопырены. Он слегка вскидывает бёдра, потому что он никогда прежде не делал этого, только не так. Он впивается большими пальцами в его пресс и держится за него.       — Ты такой узкий, обожаю это, обожаю знать то, что, кроме меня, тебя никто не трахает, — задыхается Галлагер, выпаливая это так, будто он не может сдержаться.       Я тоже это обожаю, думает Микки, но не говорит. Он же не глупое диснеевское животное.       — Кажется, я люблю тебя, — продолжает Галлагер. — Боже, блять, Микки, я… я думаю, я мог бы… — он тянется вниз, обхватывает член Микки своими огромными руками, и это всё, что ему нужно.       Эти слова взрываются в нём, словно свет, быстрый, обжигающий и резкий. Всё происходит так быстро, что Микки едва ли понимает, что выкрикивает имя Галлагера — его имя. Он кончает, попадая на тыльную сторону своей руки.       — Ой, блять, — выдыхает он, и гравитация не сработала бы, если бы Галлагер не обхватил руками Микки и с достаточной силой притянул его вниз, прижав к груди, вбиваясь в него. Секундами позже Микки чувствует, как он содрогается и остаётся недвижным, а его руки гладят Микки по волосам на затылке.       Микки не думает — лишь вжимается носом в нос Галлагера и целует его. Его будто выжали, и перед глазами у него звёзды, но он должен поцеловать его. Именно поцелуй делает всё завершённым.       Галлагер приоткрывает рот и отвечает на поцелуй, будто это вообще последняя вещь на Земле, которую он может сделать. Он прикасается к щеке Микки, словно в кино, и легко и нежно дышит куда-то в губы Микки.       — Хочешь, чтобы я ждал? — спрашивает он.       Микки вздыхает, наваливаясь всем весом на грудь Галлагера.       — Да, — отвечает он.       Он приоткрывает один глаз прямо перед тем, как заснуть. Галлагер улыбается. ~       Микки просыпается лицом к холодной бетонной стене с вялым членом в руке.       — Господи Иисусе, — бормочет он и перекатывается на живот, вытирая руки о грубые тюремные простыни.       Он утыкается лицом в подушку, не обращая внимания на свои влажные ресницы.